— Вийско ляшске до Днипра пишло!

Жар и боли в руке затихали. Шевелил рукой по приказу деда, ел, пил дивный хозяйкин квас, спал. «Хождение за три моря» он прочел. Достал из дорожной сумы рукопись на пергаменте, кою дал ему все тот же любознательный атаман войска Донского. Это было «Послание царя Ивана Четвертого Васильевича Грозного к князю А. М. Курбскому». В одном месте там было написано: «Како же не устрашися раба своего Васьки Шибанова? Еже бо он благочестие свое соблюде, и пред царем и предо всем народом, при смертных вратех стоя, и ради крестного целования тебе не отвержеся и похваляя и всячески за тя умрети тщашеся. Ты же убо сего благочестия не поревновал еси: единою ради моего слова гневна, не токмо свою едину душу, но и всех прародители души погубил еси…» Задумался над этим местом Иван:

«Да, Васька Шибанов стремянный, холоп князя Курбского, умер за господина своего. Холопам треба-де стоять горой за владык. Так Грозный пишет. Есть владыка посильнее, чем все эти князья, бояре с царем вместе: народ! За него стоять треба! И стою я. Это вот настоящий владыка, не продаст, не предаст. А царь? Народ привык к царю, видно, без царя нам на Руси нельзя быть. Токмо и царь и князья — бояры и дворяне — все временны. А народ века живет, ему низко кланяюсь, за него и умереть радостно… Эх, грозный царь! Пошто ты сына своего убил? Пошто грех тяжкий совершил?»

По вечерам Иван спускался с сеновала и тихо шел в сад. За ним увязывался Кабыздох, добрый, лохматый хозяйский пес. Иван садился на скамейку под столетней липой, а пес ложился на землю в нескольких шагах от него. В малиннике неистово, не пугаясь близости человека, разливался соловей, с ним перекликались соловьи из соседних садов. Светились и гасли светлячки в вишневых зарослях, как снегом, осыпанных благоухающими цветами. Жужжали майские жуки… Давно так хорошо и спокойно Иван себя не чувствовал, как в этом безлюдье. И даже радовался ему:

«Успею еще снова по морю буйному житейскому поплавать. А пока — отдых, сил набирайся, козаче!»

И вот месяца через полтора Иван тронулся. В Киеве решил побывать, остановиться у того человека, цидулю к которому дал ему наказной атаман. Тепло простился с Платонидой, Опанасовой жинкой, и с дедом-лекарем. За постой и лечение они ничего с него не взяли, сказали, что за все заплатил Наливайко. Отходя, крикнул им:

— Прощай, мой исцелитель! И ты, Платонида, кормилица моя и поилица, прощай! Век вас помнить буду!

А у тех глаза были на мокром месте.

Шел Иван и вспомнил Наливайко:

«Где-то нынче он, добрый человек? Эх, жизнь ратная…»

По обе стороны шляха зеленела степь, вперемежку с полями, засеянными пшеницей, просом, гречихой, подсолнухами… Урожай намечался добрый, только… горе посполитым! Много хлебов было потоптано и конями и людьми по случаю смуты. Попадались сожженные селения.

«Эх, война, война! Будь ты проклята!» — с гневом подумал Болотников, шагая шляхом.

Оделся он украинским парнем. Под свиткой в чехле у него был спрятан пистоль. За это время он поднаторел в украинской речи. Шел да шел, не вызывая к себе излишнего внимания. Шли, ехали люди в Киев и из него. Временами проезжала польская конница, проходили отряды жолнеров. Край, видать, был «успокоен». В корчме, где он к вечеру остановился, Иван лег на душистом сене в сарае. Думал заснуть, но вдруг насторожился. Два каких-то человека, по-видимому крамари, лежали вблизи от Ивана и беседовали. Из их украинской «мовы» выходило, что Наливайко на днях казнили в Варшаве. От острой жалости у Ивана заныло сердце.

«Боже ты мой! Який человек, а уж нет… А ну как это ложная молва? Э, нет! Якая там ложная! Недаром говорится: хорошая молва лежит, дурная бежит. Убили, убили, идолы, как бог свят!»

С этими горькими мыслями Иван долго ворочался с боку на бок, еле заснул. До него и раньше доходили отрывочные слухи о неудачах восставших.

На следующее утро он вышел рано. На шляхе встретил сотни три посполитых в окружении конных жолнеров.

«Э, да это повстанцы!» — сразу сообразил Иван, и опять жалость резанула его по сердцу. «Куды гонят? Само собой, не на добрую жизнь, а туды, где все жилы из них повытянут!» — предположил он. Брели они худые, изможденные. Один еле-еле тащился, потом упал. Жолнер хладнокровно пристрелил его и как ни в чем не бывало закурил трубку, поехал дальше. Иван непроизвольно полез за пазуху за пистолем, но вовремя спохватился и пошел дальше. Злоба кипела, переливалась в нем, злоба побежденного, но не сломленного.

Многие прибывающие смотрели и смотрят на Киев с высоты. Так сделал и Болотников, встал на взгорье вблизи Днепра и оттуда разглядывал его.

«Мать русских городов, город славы и горя вековых! Ныне ты под игом ляхов надменных. Но пройдет это, настанут времена, когда ты, когда Украина к Руси придете. В то верю я!»

Такие мысли носились в голове Болотникова, и он глядел на город, переносил взор свой на сверкающую ленту Днепра. Город стоял перед Иваном как в дымке, со своим земляным острогом, с воротами в него, из коих одни назывались Золотыми, с Софийским собором, Киево-Печерским монастырем, с громадой дворцов, зданий, хижин. Несся колокольный звон. Кругом города — большие окраины. Видно было множество людей, которые, как муравьи, суетились в этом великом муравейнике… И он спустился туда, затерялся в людской гуще.

Недалеко от Киево-Печерского монастыря Иван нашел большой, в два житья, деревянный дом, где обитал нужный ему человек. На втором этаже постучал в дверь. Изнутри раздался голос:

— Чого треба?

— Стефана Чулицкого.

— Эге, я ж и е Стефан. Видкиля ты, хлопче, взявся?

— Юхим послав до тэбэ. — Последние слова были условные.

— А, входи, хлопец!

В небольшой чистой горнице на стенах, обитых гладкими ясеневыми досками, висели парсуны, куншты. В переднем углу теплилась лампада у иконы божьей матери. У стола, покрытого клетчатым сарпатом, с наложенными на нем книгами, записями, с медной чернильницей в форме небольшой сулеи и несколькими гусиными перьями, стояли с высокими спинками стулья. Хозяин пригласил Ивана сесть, и они стали внимательно разглядывать друг друга. Тот был в синем доломане и в синих же штанах, вправленных в сапоги из хоза. Пожилой, мрачный, черноволосый с проседью. Волосы курчавились. Свисали длинные усы. Лицо замкнутое. Болотников вскрыл подкладку кафтана, достал атаманову запись, отдал Чулицкому. Тот прочел, черты лица его прояснились. Разговорился. Служил он писцом в магистрате. Через это многое знал, что и на Дону знать нужно было и что он по временам сообщал туда. Иван рассказал ему про свои похождения.