— Я с недоумением слушаю слова вашего сиятельства, — сказал Кмициц.

— Черт меня брал на Полесье, — продолжал князь, — что мне приходилось так долго сидеть сложа руки. Но что мне было делать? Мы условились с князем-воеводой, что, пока в Пруссии дело не выяснится, я не перейду открыто на сторону шведов. И это правильно, ибо этим путем всегда будет открыт тайный выход. Я послал даже тайно гонцов к Яну Казимиру, объявляя, что готов созвать на Полесье посполитое рушение, лишь бы мне прислали манифест. Короля, может быть, мне и удалось бы провести, но королева мне не верит и, должно быть, отсоветовала. Если бы не бабы, я бы уж сегодня стоял во главе всей полесской шляхты, а главное, во главе тех конфедератов, что разоряют теперь имения князя-воеводы: ведь им не оставалось бы ничего более, как пойти под мою команду. Я называл бы себя сторонником Яна Казимира, а на самом деле, имея в руках силу, торговался бы со шведами. Но эта баба слышит, как трава растет, и отгадывает самые сокровенные мысли. Она не королева, а настоящий король. У нее больше ума в одном мизинце, чем у Яна Казимира во всей голове.

— Князь-воевода… — начал Кмициц.

— Князь-воевода, — перебил с нетерпением Богуслав, — вечно опаздывает со своими советами, он пишет мне в каждом письме «сделай то-то и то-то», а я это давно уже сделал. Князь-воевода, кроме того, голову потерял… Послушайте, пане кавалер, чего он от меня требует…

И князь схватил письмо и стал читать вслух:

— «Сами вы, ваше сиятельство, будьте в дороге осторожны, а этих сорванцов конфедератов, которые шалят там, на Полесье, и взбунтовались против меня, постарайтесь разбить, чтобы они не могли пойти к королю. Они идут на Заблудов, а там крепкое пиво: как только перепьются, пусть их всех перережут, потому что они не стоят ничего лучшего. Когда будут перерезаны главари, остальные разбредутся».

Богуслав с недовольством бросил письмо на стол.

— Ну посудите, как же я могу в одно и то же время ехать в Пруссию и Устраивать резню в Заблудове? Играть роль патриота и сторонника Яна Казимира и вместе с тем резать тех, кто не хочет изменять королю и отчизне. Есть ли здесь смысл? Разве одно другому не противоречит? Ma foi, князь-гетман теряет голову! Ведь я сейчас, по дороге в Пильвишки, встретил какой-то взбунтовавшийся полк, идущий на Полесье. Я бы с удовольствием его разгромил, хотя бы для того, чтобы доставить себе удовольствие; но пока я не стал открытым сторонником шведов, пока дядя-курфюрст хотя бы для виду на стороне прусских городов а, следовательно, и на стороне Яна Казимира, — до тех пор я не могу доставлять себе подобные удовольствия, ей-богу, не могу… Единственно, что я мог сделать, — это любезничать с этими бунтовщиками, как и они со мной любезничали, подозревая меня в сношениях с гетманом, но не имея явных доказательств.

Тут князь уселся удобнее в кресло, вытянул ноги и, заложив небрежно руки под голову, начал повторять:

— Ну и галиматья в вашей Речи Посполитой! Ну и галиматья! Ничего подобного нельзя встретить во всем мире.

Вдруг он замолчал; ему, видно, пришла в голову какая-то новая мысль, он хлопнул себя по парику и спросил:

— А вы не будете на Полесье, ваць-пане?

— Как же, — ответил Кмициц, — у меня есть письмо с инструкциями к Герасимовичу, подстаросте в Заблудове.

— Вот как? Но ведь Герасимович здесь, со мной, — сказал князь. — Он едет с гетманскими вещами в Пруссию; мы боялись, что они попадут в руки бунтовщиков. Погодите, я прикажу его позвать.

Князь кликнул слугу и велел позвать подстаросту, а сам продолжал:

— Как все хорошо складывается. Вы избавите себя от лишних хлопот. Хотя… пожалуй, и жаль, что вы не едете на Полесье, там в числе конфедератских главарей есть и ваш однофамилец… Может быть, вам удалось бы его к нам завербовать.

— У меня не хватило бы времени, — ответил Кмициц, — мне нужно спешить к королю шведскому и пану Любомирскому.

— А! Значит, у вас есть письмо и к пану коронному маршалу? Догадываюсь, в чем дело… Когда-то Любомирский думал сосватать своего сына с дочерью Януша… Не хочет ли теперь гетман деликатным образом возобновить сватовство?

— В том-то и дело!

— Оба они еще совершенные дети… Гм, деликатная миссия! Ведь гетману неудобно напрашиваться первому. Притом… — Князь наморщил брови. — Притом из этого ничего не выйдет. Князь-гетман должен понимать, что его состояние должно остаться в руках Радзивиллов.

Кмициц с удивлением посматривал на князя, который ходил быстрыми шагами по комнате. Вдруг он остановился перед Кмицицем и сказал:

— Дайте мне кавалерское слово, что ответите на мой вопрос искренне.

— Ваше сиятельство, — сказал Кмициц, — лгут только те, кто боится, а я никого не боюсь.

— Приказал ли вам князь-воевода сохранить передо мной в секрете сватовство с Любомирским?

— Если бы мне было дано такое приказание, то я бы и не упоминал о нем.

— Могли бы проговориться. Даете слово?

— Даю! — ответил Кмициц, нахмурив брови.

— Вы сняли камень с моего сердца: я думал, что гетман и со мной ведет двойную игру.

— Не понимаю, ваше сиятельство.

— Я не женился во Франции на дочери Рогана, не считая еще с полусотни других княжон, которых мне сватали… знаете почему?

— Не знаю.

— Потому что мы заключили с князем-воеводой условие, что его дочь и его состояние растут для меня. Как верный слуга Радзивиллов, вы можете знать обо всем.

— Благодарю за доверие… Но вы несколько ошибаетесь, ваше сиятельство… Я не слуга Радзивиллов.

Князь Богуслав широко открыл глаза.

— Кто же вы?

— Я гетманский, но не придворный полковник и, кроме того, родственник князя-воеводы.

— Родственник?

— Я в родстве с Кишками, а мать гетмана — урожденная Кишко. Князь Богуслав с минуту смотрел на Кмицица, на щеках которого выступил легкий румянец. Вдруг он протянул руку и сказал: