— А что? — говорил при каждой остановке Заглоба.

Письмо кончалось, как известно, поручением привезти Биллевича и Оленьку в Кейданы. Кмициц, должно быть, захватил его с собою, чтобы, в крайнем случае, показать его мечнику, но не успел.

Теперь уже не было никакого сомнения, что если бы не Кмициц, то оба Скшетуские, Володыевский и Заглоба были бы казнены тотчас же после подписания знаменитого договора с Понтусом де ла Гарди.

— Панове, — сказал Заглоба, — если теперь вы прикажете его расстрелять, клянусь Богом, я отрекаюсь от вас совсем…

— Об этом и речи быть не может! — ответил Володыевский.

— Ах! Какое счастье, — воскликнул Скшетуский, — что вы, отец, прочли письмо прежде, чем везти его к нам.

— Ну и догадлив же! — заметил Мирский.

— А что? — воскликнул Заглоба. — Другой на моем месте вернулся бы к вам прочесть письмо, а того бы уж в это время расстреляли. Как только мне принесли найденную при нем бумагу, меня точно что-то кольнуло — ведь я от природы любопытен. Двое проводников с фонарями ушли вперед и были уже на лугу, но я велел их позвать. И когда начал читать, со мной чуть дурно не стало, точно меня обухом по голове хватили. «Скажите, ради бога, пан кавалер, — говорю я Кмицицу, — почему вы не показали этого письма?» — «Потому что не хотел!» — ответил он. Вот гордая бестия, даже в минуту смерти. Тут я схватил его и давай обнимать. «Благодетель наш! — говорю я ему. — Если бы не ты, то нас бы давно воронье клевало». И велел вести его назад, а сам во весь дух помчался к вам, чтобы сообщить обо всем, что произошло… Уф…

— Странный человек! — заметил Скшетуский. — В нем столько же хорошего, сколько и дурного! Если бы такой человек…

Но не успел он договорить, как дверь отворилась, и солдаты ввели Кмицица.

— Вы свободны, пан кавалер, — сказал ему Володыевский, — и, пока мы живы, никто из нас вас не тронет. Скажите же, безумный человек, почему вы не показали сразу этого письма? Мы бы вас и беспокоить не стали.

Тут он обратился к солдатам:

— Оставьте пана офицера и садитесь на лошадей!

Солдаты ушли. Пан Андрей остался один посреди комнаты. Лицо его было спокойно, но мрачно, и он не без гордости смотрел на стоявших перед ним офицеров.

— Вы свободны! — повторил Володыевский. — Возвращайтесь куда хотите, хоть к Радзивиллу; но должен сказать, что больно видеть такого кавалера на службе у изменника — против отчизны!

— Ну так лучше подумайте, — ответил Кмициц, — я заранее предупреждаю, что вернусь к Радзивиллу.

— Останьтесь с нами! Пусть черти возьмут кейданского тирана! — воскликнул Заглоба. — Вы будете нашим другом и желанным товарищем, а наша мать-отчизна, простит вам все ваши грехи.

— Ни за что! — горячо воскликнул Кмициц. — Бог рассудит, кто лучше служил отчизне, тот ли, кто поднимает междоусобную войну, или тот, кто служит человеку, который один лишь и может спасти несчастную Речь Посполитую. Вы пойдете своей дорогой, я своей! Поздно меня наставлять; одно скажу вам от чистого сердца: отчизну губите вы, а не я. Изменниками я вас не назову, ибо знаю чистоту ваших побуждений! Но отчизна гибнет, Радзивилл протягивает ей руку помощи, а вы раните саблями эту руку и называете изменниками тех, кто с ним.

— Ради бога! Если бы я не видел, как храбро шли вы на смерть, — сказал Заглоба, — я бы думал, что вы от страха рассудок потеряли. Кому вы присягали: Радзивиллу или Яну Казимиру? Швеции или Речи Посполитой? Да вы с ума сошли!

— Я знал, что мне не переубедить вас!.. Прощайте!

— Постойте, — крикнул Заглоба, — у меня есть к вам дело! Скажите, Радзивилл обещал вам пощадить нас, когда вы его об этом просили?

— Обещал! — ответил Кмициц. — Вы должны были пробыть в Биржах в течение всей войны!

— Ну так узнайте же своего Радзивилла, который изменяет не только отчизне и королю, но и собственным слугам. Вот письмо Радзивилла к биржанскому коменданту, которое я нашел у офицера, сопровождавшего нас в Биржи. Читайте!

Сказав это, Заглоба подал ему письмо гетмана… Кмициц взял его в руки, начал пробегать его глазами, и краска стыда за гетмана все больше и больше покрывала его лицо. Наконец он смял письмо и швырнул его на пол.

— Прощайте! — сказал он. — Лучше мне было погибнуть от вашей пули! И вышел из комнаты.

— Мосци-панове, — сказал после минутного молчания Скшетуский. — Напрасно убеждать этого человека: он верит в своего Радзивилла, как турок в Магомета. Я, как и вы, думал сначала, что он служит из корысти, но теперь Убедился, что он не дурной человек, а только заблуждающийся.

— Если он до сих пор верил в своего Магомета, — заметил Заглоба, — то я сильно подорвал его веру. Вы видели, что с ним делалось, когда он читал письмо. Заварится у них там каша. Ведь этот человек готов не только на Радзивилла, а на самого черта броситься. Клянусь Богом, я больше рад тому, что избавил его от смерти, чем если бы кто-нибудь подарил мне стадо баранов.