Он останавливает меня, хочет поцеловать. Целует, но я не отвечаю.

— Идем, я тебя провожу, — говорит он.

— Не надо, пожалуйста, пожалуйста не надо… Я сама дойду… — я говорю это таким тоном, что вроде бы не стоит обижаться. Он и не обижается.

— Как знаешь. — Он опять целует меня.

На этот раз я отвечаю, но только потому, чтобы он уже наверняка не обиделся.

У своей парадной я вхожу в телефонную будку и звоню Альке домой.

— Алька, ты что делаешь?

— Голову мою… Ты вытащила меня из ванной…

— Идем?

— Сейчас обсохну над газом.

Через пять минут она выходит, и мы идем на мост.

Ночью я не сплю и думаю о том, что еще больше люблю его. И завтра… А все, что было сегодня, тоже было счастьем.

Я говорю ему слова, придуманные за ночь, но не чувствую их веса. Я говорю еще больше, чтобы и себя и его уверить в том, что не лгу: я слишком много опять говорю и вижу, как пустеют его глаза. Да и сама я себе не верю, потому что все, что казалось мне вчера правдой, — сегодня ложь.

Потом, когда он ведет меня домой, когда я вижу, какими взглядами провожают его встречные женщины, я опять начинаю чувствовать то, что вчера ночью, но говорить об этом уже нельзя, да и он как–то странно хмур, будто ему со мной просто–напросто скучно. А все считают меня веселой.

Ну, не веселой, так хотя бы не занудой. Но с ним я не могу быть такой, как со всеми. С ним я хочу быть как с Алькой. Когда ей говоришь «пошли», она идет, когда я молчу — не лезет с разговорами, мне не надо ей чем–то казаться, я могу позволить себе роскошь быть самой собой.

А он? Нет, он, конечно, знает, когда меня надо поцеловать, когда надо еще раз сказать, что я солнышко, но он ничего не знает про мой мост, он слишком высоко вымахал от земли, чтобы видеть на ней битые цветные стеклышки — сокровища моего еще совсем недавнего детства.

Мы стоим в парадной.

— Что с тобой? — говорит он.

— Не знаю.

— Тебе хорошо со мной?

— Не знаю.

— Значит, хорошо без меня?

— Плохо.

— В чем тогда дело?

— Просто в том, наверное, что ты не приходишь ко мне, когда я помираю без тебя…

— Как это не прихожу?

— Ну так: у нас все слишком правильно — назначаем свидание, встречаемся, идем в кино или в кафе. А вот среди ночи ты никогда ко мне не прибежишь; ну зачем прибегать, ведь правда?

— Ты еще совсем девчонка!

— И слава богу. А у тебя, наверное, все это уже было… Ты не любишь, а ухаживаешь… Ты ко мне относишься не как к женщине.

— Тебе же будет хуже, если я дам себе волю…

— Пусть мне будет хуже, но я хочу, чтобы ты любил меня, а не жалел… Когда любят — не жалеют.

— Тогда поехали…

— Как, прямо сейчас?

— Да, сейчас…

— А дома?

— Я позвоню и скажу им, что увез тебя.

— Не надо.

— Нет, позвоню!

— Не надо.

— Ну, как знаешь…

(Это опять дань моей так называемой независимости: родители не будут спать, Алька сойдет с ума. Конечно, Альке можно позвонить, я позвоню, но мама… Отец и так болен. А он? Ведь он же взрослый, как же он не догадается, что я запрещаю ему звонить ко мне только для того, чтобы он сам, сам это сделал. Вот отошел бы на минуточку, зашел в будку и позвонил. Сказал бы, что это он во всем виноват, что он увозит меня с собой, навсегда, что он меня любит. Ну чего ему бояться?)

— Едем?

— Едем!

Он снимает комнату в огромной, вроде нашей, квартире.

Дорожки, салфеточки, бантики на кровати — рухлядь старухи–хозяйки.

Чисто. В шкафу развешаны его наглаженные костюмы. Мы входим, и он тут же открывает форточку — чтобы вытянуло дым, когда будем курить, под пепельницу кладет газету, чтобы не прожечь скатерть.

— Располагайся, — говорит каким–то чужим голосом.

— Расположилась.

Он закрывает дверь на ключ. Ходит мягко, неслышно, — боится соседей.

Подходит. Целует. Все так, как надо. Я и правда хотела этого?

— Тебе не хочется ударить меня? — говорит он.

— Я люблю тебя…

— И все–таки ты ударь.

— За что?

— Не знаю.

— Тогда молчи. Ты лучше всех. Ты лучше всех. И молчи.

— Я молчу.

— У тебя правда было триста женщин?

— Что–о?

— Мне сказали, что у тебя было триста женщин.

— А я и не знал. Спасибо, что сообщила.

— Но у тебя их было много?

— Давай не будем об этом. Не время и не место.