Шрифт:
– Иди ты…
– Не пойду. Мы давно решили – возьмешь и верблюдицу.
– Да? Чтобы говорили – Улпан поехала в гости и вернулась с верблюдицей и верблюжонком!
И Улпан неожиданно толкнула Шынар в грудь, и та свалилась в воду спиной, замахала руками и ногами, Улпан – к ней, но Шынар встала на дно, схватила Улпан сзади и несколько раз с головой окунула в воду.
Они гонялись одна за другой, брызгались, измазались в грязи и хохотали до того, что уже не могли, и только «бухали», как верблюжонок, когда выманивает соль. И ни та, ни другая не смогли бы ответить, спроси у них, отчего им так смешно и весело. А были это недоигранные в детстве игры, был запас нерастраченного смеха, а все это накапливается – так же, как горе, ненависть, месть, – и требует выхода.
Можно было бы сказать и то, что Улпан выросла без подруг, зная одни мальчишеские забавы и игры. А Шынар, с детства одетая в лохмотья, поневоле становилась замкнутой, мнительной, она стеснялась сверстниц. Они встретились и начали узнавать одна другую, и им радостно было это узнавание.
Остановиться было трудно… Гораздо веселее – продолжать брызгаться, топить, валяться в глинистой жиже, внезапно ошпаривать по мягким местам отломанной камышинкой. Измазались они уже так, что теперь невозможно было различить, кто из них мраморно-белый, а кто – шелковисто-смуглый.
– Хватит? – первой взмолилась Шынар.
– Хватит…
Они полезли в воду – отмыться, а потом вышли на берег, ни от кого не прячась, гордые своей обнаженной молодостью, своими безупречными телами, красотой и долгожданной, может быть, недолговечной, свободой.
Им жаль было расставаться с этим уходящим днем на озере, и одевались они медленно.
Вблизи от аула Улпан заметила почти готовый «алты-бакан» – качели из шести жердей и арканов. Джигиты, двое, жерди уже связали и теперь закрепляли веревки.
– Кто это? – спросила Улпан. – Разве есть у вас в ауле джигиты?
– Они из аула по названию «Больше четырех», пришли помочь. Вечером мы с тобой покачаемся.
– Что за аул – «Больше четырех»? Никогда не слыхала!
– Не слыхала? Не понимаешь?
– Понимала бы – не спрашивала!
– Что такое – четыре, знаешь? Прибавь еще один…
– Ну…
– Сколько получилось?
– Пять, сколько же еще!
– Вот пристала! – возмущенная ее непониманием, сказала Шынар. – Пять, пять! А как, по-твоему, я могу еще назвать аул старого Беспая? [53] «Больше четырех». Подожди, ты тоже будешь так называть.
53
Бес – пять; весь разговор строится на том, что женщине нельзя называть по имени старших мужчин, умерших особенно, – это считалось недопустимым.
– Ни за что! Ты разве не знаешь, что Есеней – это я? Я буду каждый аул называть по-человечески, своим именем. Буду говорить – аул Беспая. Я заставлю забыть название твоего аула – «Двухсемейный Туркмен». Как звали вашего предка?
Шынар замешкалась.
– А скажи… – нашлась она, – как еще можно назвать журт, обжитую местность?
– Можно – «ель».
– Вот, вот! А к слову «ель» прибавь слово, каким встречаешь мужа после долгой его поездки.
– Это, что ли, благополучно ли дошла его лошадь и не сломалась ли телега? Ат-колик аман-ба?
– Да, так говорят. А теперь выбрось оттуда «ат-колик», а слово «аман» присоедини к тому, что вместо – журт…
– Ел… Ел – аман… Еламан его звали, так?
– Так, именно так!
– Боже мой! – притворно ужаснулась Улпан. – Что ты наделала! Ты сама вслух назвала – и старого Беспая, и Еламана!
– Но ты никому, Улпан…
– Как же! На весь мир разглашу! Шынар сказала – Беспай… Шынар сказала – Еламан. Я сама слышала. Но теперь ты будешь всех называть по именам.
– Никогда!
– Всегда! И первым назовешь – Есенея.
– Ни за что!
– Назовешь в его присутствии, да…
– Я лучше умру.
– Не умрешь.
Было еще светло, и самовар снова поставили под открытым небом. Разливать чай стала Шынар, Улпан подсела к ней.
– Мы так хотим пить… – сказала она, лукаво взглянув на Есенея. – Мы так устали…
– Вижу, – сказал он.
– Шынаржан, налей мне поскорее…
Пиалы передавались из рук в руки, первую подали Есенею. А когда подошла очередь Улпан, Шынар подала ей.
– Улпан, твой чай, возьми…
Улпан, словно не к ней обращались, не только не взяла, но и не взглянула на Шынар.
– Улпан, возьми же…
– Кто здесь – Улпан, Улпан… Ты что, не знаешь моего настоящего имени? – сдвинула она брови.
Шынар побледнела. Значит, Улпан не шутила? Но как же? Пиала так и останется в протянутой руке? Улпан так и не примет? Так и будет сверлить глазами? А Мусреп вместо того, чтобы прийти на помощь, посмеивается и ждет, что будет.
И Шынар решилась. Сперва она поставила пиалу рядом с самоваром, поднялась и преклонила колено перед Есенеем, как бы заранее прося у него прощения.