Четыре дня безуспешно велись переговоры с Шамилем. 22 августа их прервали, а 23 августа командующий приказал начать военные действия. Весь день 24 августа по Гунибским укреплениям били пушки. С высот Кегера Барятинский отлично видел, как солдаты Апшеронского, Самур–ского, Северского и других полков, подсаживая друг друга, цепляясь за малейшие выступы, поднимаются все выше на скалы Гуниб–горы.

Когда у речки Гунибки появились солдаты Ширванского полка, Шамиль поехал в аул Гуниб. Он велел мюридам собираться туда же. Около 100 человек его людей засели слева от аробной дороги, на крутых скалах горки. Их укрывал лес. Когда ничего не подозревавшие солдаты стали вытягиваться по дороге, ведущей к аулу Гуниб, раздались пение молитвы и частые выстрелы. Солдаты Ширванского полка несколько раз бросались в атаку и сумели-таки зажать горцев со всех сторон. От метких пуль многие из них приняли смерть. Выхода из окружения для мюридов не было: позади них дорога обрывалась крутыми скалами, впереди — беспощадный противник. Горцы бросились в рукопашный бой с обнаженными кинжалами и шашками. Все 100 человек погибли здесь, оставшись до конца верными избранному пути.

Главнокомандующий требовал захватить Шамиля живым, обещая за него 10 тысяч рублей.

У Шамиля на Гунибе имелись 4 пушки. С 10–го по 15–е августа из пушек сделали всего несколько выстрелов по Кегерским высотам, не причинив, однако, ущерба противнику. Абдурахман в своих записках сообщает, что «у Шамиля из четырех одна пушка была исправна, да и та чугунная и без колес. Её сбросили с кручи, при падении она убила 15 солдат». «За неимением артиллерии, — говорит далее зять имама, — мы сыпали в неприятеля градом камней, которые нам в изобилии подносили женщины и дети».

Из 300–400 защитников Гуниба в руки противника попали менее 100 человек. При этом царские войска потеряли 9 офицеров, 162 солдата и 9 милиционеров. Подполковник С. Эсазде сообщает: «Женщины, распустив волосы, с плачем и криком бросались к ногам имама и, целуя его одежду, умоляли его покориться своей несчастной судьбе, иначе разъяренные солдаты ворвутся в их жилища и предадут все разрушению» [68] .

На следующий день все 14 батальонов уже находились на верхней площадке конуса горы. Теперь и командующий мог последовать за ними. По дороге ему попадались раненые, лежали трупы мюридов. Иногда встречались солдаты, конвоировавшие по 2–3 пленных горца. Поднявшись на гору, Барятинский приказал оставить пальбу: против 56 рот царских войск у Шамиля имелось не более 1,5 роты. В 2 часа дня главнокомандующий послал парламентеров к Шамилю, но тот не захотел слушать их. Кази–Магомед уговаривал отца: «Подожди, дослушаем, что они хотят нам предложить». И имам в итоге согласился.

К фельдмаршалу привели чиркеевца Юнуса для переговоров. Встреча произошла в версте от аула Гуниб, в березовом лесу. Дважды ходил туда и обратно Юнус, но Шамиль все колебался. Напряжение нарастало с каждой минутой. «Проходит полчаса, — понимая значение для потомков всего им замеченного, пишет А. Зиссерман, — нет ответа, тишина кругом, все ждут с напряжением — что будет?»

Человек, 25 лет руководивший восстанием горцев, с минуты на минуту должен предстать перед своими врагами в качестве пленника.. Часы отбивали последние мгновения одной из самых длительных и жестоких войн..

Шамиль понимал, что дальнейшая борьба немыслима. Некоторые спрашивают, разве не мог имам, как и на Ахульго, вырваться из окружения? Несмотря на то, что Шамилю было 60 с лишним лет, он был еще крепок, и уйти из Гуниба не представляло труда для него. Бежать отсюда было гораздо легче, чем 20 лет назад из Ахульго. Шамиль мог это сделать 22 августа, когда переговоры были прерваны, и 24 августа, когда начался штурм, или, скажем, 25–го утром, когда солдаты стали подниматься к березовому лесу. Но дело не в этом. Когда в августе 1839 года Шамиль, бежал из Ахульго и двинулся в Чечню, он понимал, что поражение — не, конец, а только один из этапов войны. Теперь же это было очевидно, \ настал конец всей борьбы.

Стояла удивительная тишина. Тысячи солдат и офицеров, подготовившихся к штурму, ждали Шамиля. Некоторые стали шептаться, что имам нарочно оттягивает время и с наступлением темноты, вероятно, собирается бежать. Вот, наконец, между землистого цвета саклями показалась толпа мужчин. Их головные уборы обвязаны чалмами.

— Идет, вдет! — заговорили в рядах наиболее нетерпеливые. На них зашикали все, от солдата до генерала. Люди понимали значимость момента. Вот сейчас должен показаться Шамиль со своими последними соратниками. Но у самого выхода из аула толпа вдруг исчезла. Прошло несколько минут. Шамиль не появлялся. Все замерли. Внизу в теснине струилась речка. Но именно в этот день то ли от жары, то ли от чего другого и она, обычно говорливая, перестала шуметь. Парламентеры главнокомандующего Даниель–бек, Исмаил, полковник Лазарев подошли к крайней сакле и на аварском языке по очереди стали кричать:

— Выходите скорее!

— Не будьте детьми!

— Вы же видите, что нет другого спасения!

Да, Шамиль обо всем этом знал. Когда ранее, в этот же день его сын Кази–Магомед встретился с тем же Лазаревым и заговорил было об условиях сдачи, то полковник от имени своего шефа сказал: «Никаких условий!»

… Горцы показались вновь. Впереди шел Шамиль. За ним вели оседланную лошадь. Сопровождали имама 40 преданнейших мюридов, готовых сражаться за него со всей армией Барятинского. Первым Шамиля увидел генерал Врангель. Через переводчика он сказал имаму: «До сих пор мы были врагами, теперь же будем друзьями». Шамиль не стал задерживаться и прошел мимо него, направляясь к Барятинскому. И тут без всякой команды грянуло «ура!». Конь имама испуганно рванулся в сторону, и его едва удержали. Шамиль замедлил шаг, но, видя, что солдаты не трогаются с места, продолжил путь. Солнце, начавшее склоняться к закату, ярко освещало эту картину. Была половина четвертого пополудни. Люди старались получше запомнить человека, с достоинством проходящего вот сейчас перед ними. Потом им не раз придется рассказывать о событиях, свидетелями которых они стали 25 августа 1859 года.

Шамиль был рослый, широкоплечий. По легкой походке никак нельзя было предположить, что ему шел 64–й год. (Позже, будучи в калужском плену, он покажет генералу Чичагову 40 шрамов, полученных в боях, из которых 19 — следы тяжелейших ранений).

У вождя горцев продолговатое лицо, серые глаза, прямой правильный нос, длинная борода, выкрашенная хной. Черкеска облегает его ладную фигуру. Вместо газырей на груди патроны. На ногах чувяки–маси с полуголенищами из красного сафьяна. Голова имама покрыта папахой с красным верхом и белой кисейной чалмой. Шашка, кинжал, два пистолета, один из которых запоясом сзади, а другой впереди.