В маленькой глинобитной пристройке, где помещалась санчасть, никого не было, даже санинструктора Скуратовича. Как говорил на боевых расчетах старший лейтенант Кайманов, больных быть не должно, потому что болеть некогда.

Оразгельдыев лежал на койке в трусах и майке, едва прикрыв ноги простыней и подложив руки под голову, то ли спал, то ли дремал.

Услышав, что кто-то вошел, открыл глаза, с неприязнью посмотрел на Самохина.

— Здравствуйте, Оразгельдыев, — сказал Андрей. — Как вы себя чувствуете?

И хотя сказал он это ровным, спокойным голосом, Оразгельдыева как будто кто ткнул раскаленным прутом.

Затравленно озираясь: не слышит ли кто его, глотая слова и захлебываясь, он заговорил вдруг с ненавистью на вполне понятном русском языке:

— Ходишь за мной, да? Отцу написал, да? Мучаешь, да? Зачем в Кара-Кумах нашел? Зачем сказал — сам посылал? Не хочу здесь! Ничего не хочу!

Он откинулся на подушку, зашелся в рыданиях, обхватив голову руками.

Самохин дал ему успокоиться, негромко сказал:

— Вы нездоровы, Оразгельдыев. Врач сказал — это от солнца. Полечитесь, вернетесь в строй. А насчет похода в пески, хоть у меня и была контузия, я точно помню: именно вам я давал задание пойти в Кара-Кумы и разведать, где находится стан Аббаса-Кули.

Оразгельдыев повернулся на койке, вскинул искаженное гримасой, залитое слезами лицо:

— Я знаю, где его стан? Ничего я не знаю! Ничего не хочу знать! Ничего не скажу!..

— Что, что здесь происходит? — послышался голос Байрамова.

В изолятор санчасти вошел врач комендатуры. С удивлением он остановился посреди комнаты, переводя взгляд с одного на другого.

— Истерика, — спокойно сказал Самохин. — Это уже по вашей части, Махмуд Байрамович.

Выйдя на порог санчасти, Андрей с удовлетворением отметил про себя, что за последнюю ночь Оразгельдыев сделал отличные успехи в русском языке: взял да и заговорил, а это уже кое-что да значило. Не ускользнула от внимания Андрея и реакция новобранца на упоминание политрука о своей фронтовой контузии. Почему бы не предположить, что старший политрук, получивший на фронте ранение в голову, и на самом деле не очень хорошо помнит, кому какое отдавал приказание? А раз так, значит, он и в самом деле думает, что именно Оразгельдыева посылал вместе с Амангельды в Кара-Кумы! Тогда и тревоги ли к чему.

Андрей был определенно доволен тем, что удалось «подкинуть» мысль о своей фронтовой контузии, доволен истерическим криком Оразгельдыева: сильные не кричат, крик — всегда слабость. Но, видно, день испытаний разного рода казусами для него сегодня только начинался.

Четким строевым шагом к нему подошел дежурный Сулейманов, приложив руку к козырьку фуражки, подчеркнуто официально доложил:

— Товарищ старший политрук, вас немедленно вызывает по телефону бригадный комиссар Ермолин.

«А Байрамов-то все-таки нажаловался», — подумал Андрей и с неудовольствием сказал об этом врачу: — Не думал я, Махмуд Байрамович, что вы так вот сразу и бригадному комиссару... Ни к чему ведь...

— Что вы, что вы? Даже в мыслях не было! — замахал на него руками Байрамов. — Это я вас только припугнул! А бригадному комиссару и не заикался.

— Тогда не знаю, в чем дело, — Андрей прошел в канцелярию, взял телефонную трубку, назвал себя: — Старший политрук Самохин слушает, товарищ бригадный комиссар.

— Как вы себя чувствуете, товарищ Самохин? Как ваша рука? Не слишком ли рано вышли из госпиталя?

«Точно! Доложил-таки Байрамов», — подумал Самохин.

— Вполне нормально себя чувствую, товарищ бригадный комиссар.

— Приступили к исполнению служебных обязанностей?

— Так точно, приступил.

— Надеюсь, ваш преждевременный выход не связан с происшествием? Помнится, как-то вы говорили о мере доверия и мере ответственности.

— Отлично помню, товарищ бригадный комиссар, не знаю только, почему вы мне об этом напоминаете?

— Потому, дорогой Андрей Петрович (чувствовалось, что Ермолин раздражен до предела), что у вас на комендатуре комсомольцы — пусть даже вольнонаемные, но это не снимает с вас ответственности — совершают над собой изуверские религиозные обряды, а вы ничего об этом не знаете! И я вам, а не вы мне об этом докладываете!

Андрей не стал оправдываться, говорить, что если что-то и произошло с комсомольцами, совершающими над собой изуверские обряды, то — за время его отсутствия, когда он пребывал в госпитале.