Тот ничем не выразил своего отношения к такому ЧП, негромко сказал:

— Продолжайте...

— Убиты красноармейцы Шитра и Самосюк, ранено четыре человека (Галиев перечислил фамилии). Прорвавшиеся бандиты пытались сделать налет на Гамезу. Тому удалось отбиться, но почти все бочата с водой пробиты пулями. Часть верблюдов, напуганных стрельбой, разбежалась. Три лошади вышли из строя — две убиты, одна ранена. Положение в отряде капитана Рыжакова очень тяжелое...

Андрей напрягал все силы, чтобы внимательно слушать. По опыту он знал: слабость и головокружение от потери крови, звон в ушах и сухость во рту — все это лишь начало, скоро придет нестерпимая боль.

— Что у Рыжакова?..

— Раненые у него больше суток оставались на солнцепеке. Аббас-Кули прижал их огнем к барханам, головы не давал поднять. Сам капитан ранен, подойти к вам не может. Рации не работают. У капитана разбита пулей, у нас село питание. Я выпустил голубей с донесением на комендатуру. Сообщил координаты.

— Что с женщинами? Сколько их? Как ведет себя Дурсун — дочь Хейдара?

— Женщин восемь человек, видимо, из разных аулов. Дурсун молчит. Фатиме, жена Барата, сказала, что Дурсун поклялась отомстить за отца. Вместе с Фатиме внучка аксакала Али-ага — Гюльджан. Женщины истощены и запуганы. Боятся мести бандитов.

— Окажите им помощь. Дайте воды и накормите.

— Слушаюсь...

И снова Андрей уловил пытливый, недоверчивый взгляд Галиева, с точки зрения которого только благодаря попустительству начальника отряда старшего политрука Самохина совершил предательство проводник Хейдар: угнал двух лучших коней, спас главаря банды.

— Проводите меня к капитану Рыжакову, — попросил Самохин, не собираясь пока рассеивать тяжкое недоумение старшины да и еще кое-кого из рядовых пограничников.

С трудом преодолевая слабость и боль, Андрей с помощью Белоусова поднялся в седло, выехал вместе с Галиевым на гребень бархана, увидел далеко на горизонте две или три неясные точки, маячившие в густом, словно прозрачный сироп, текучем мареве: то ли остатки банды продолжали следить за отрядом, то ли уходили в глубь пустыни Хейдар и Аббас-Кули.

У Самохина на лице отразилось такое удовлетворение, что Галиев, давно собиравшийся задать мучивший его вопрос, набрал уже воздуху в легкие. Но Андрей, тронув коня, и на этот раз уклонился от разговора. Именно сейчас было важно, чтобы все видели и недоумение старшины, и пытливые взгляды солдат. Слух о том, что проводник Хейдар спас главаря бандитов Аббаса-Кули, должен распространиться как можно шире. Тот, кто будет проверять, естественно, станет спрашивать очевидцев...

«Ладно, старшина, — весело подумал Андрей, — придет время, все узнаешь, а пока, что ж, попереживай, для службы это даже полезно...»

Они проехали несколько десятков метров, спустились к месту расположения отряда Рыжакова. В широкой впадине так и лежали на своих местах обессиленные зноем люди, еще недавно занимавшие круговую оборону. Ближе к Андрею десятка полтора орлов терзали труп убитой в перестрелке лошади. Лишь в последний момент, когда Самохин и Галиев приблизились к ним вплотную, орлы тяжело взлетели, шумно хлопая крыльями, зловеще вытягивая шеи с крючковатыми клювами, подбирая сильные, когтистые лапы.

У всех лежавших на песке пограничников исхудалые лица, скулы, обтянутые кожей, сожженной солнцем, сухие губы, ввалившиеся глаза.

Пограничники из отряда Самохина помогали, как умели, оставшимся в живых, вливали по нескольку капель воды в растрескавшиеся, полураскрытые от жара губы, смачивали глаза, лоб, шею оживляющей влагой.

По гребню бархана, полукольцом окружающего с трех сторон котловину, тут и там видны занесенные песком трупы бандитов. Над трупами тучей вьются неизвестно откуда взявшиеся мухи.

Самохин распорядился:

— Организуйте охрану. Пошлите человека к сержанту Гамезе. Пусть тех, что задержали у колодца Инженер-Кую, сюда не ведут. Прикажите расположиться на дневку в соседней лощине, часового выставить на зрительную связь с нами. Еще один бочонок воды доставить сюда. Как только спадет жара, будем возвращаться: помощь может подоспеть не сразу...

Галиев вскинул руку к фуражке, сказал: «Слушаюсь». Андрей слез с лошади, едва передвигая ноги, увязая в сыпучем песке, направился к Рыжакову — худощавому человеку в халате и тельпеке, лежавшему у склона бархана, опираясь спиной на хурджуны.

Андрей подошел, назвал себя, опустился рядом, спросил, что произошло с его отрядом.

— Четырех человек загубил, — не сразу ответил Рыжаков. — Остальные — кто ранен, кто от жары высыхает. Если бы вы подоспели часом позже, все было бы кончено... Сволочи!.. Они пустили впереди себя женщин...

Андрей промолчал. Красный туман то и дело застилал ему глаза, воздуха не хватало, но он старался не показывать, как ему плохо.

Палящий ветер сушил носоглотку, резал воспаленные от бессонницы и мелких песчинок глаза. Самохин понял, что должен ощущать этот человек, который уже столько дней в пустыне и которого терзают сейчас не только жара и физические муки.

— Начало было нормальное, — продолжал тихим голосом Рыжаков. — Неподалеку отсюда встретили караван верблюдов, с ним было всего несколько человек бандитов. Мы их окружили, взяли без выстрела. И никому не пришло в голову, что основные их силы рыщут где-то рядом... Они ударили по нас залпом из-за спин сидевших на верблюдах женщин, захваченных на Ташаузской дороге. Отходя, дали еще залп, а потом блокировали отряд... Не мог я стрелять в женщин, понимаете, не мог. Главарь бандитов рассчитал точно...