После чего я обратил очи к источнику света и тепла и тотчас заслонил лицо рукой.

Было утро, я лежал на солнцепеке на берегу моря.

Очень скоро я убедился, что жив, хотя и очень слаб. Напрасно пытался я снова узреть двух ангелов, они куда-то подевались. Голову страшно ломило, глазам было больно от сияния. Обнаружилось, что я с трудом могу стоять: колени дрожали, ноги разъезжались в тягучей грязной жиже подо мной.

Прищурившись, я огляделся и узнал берег Тибра. Была ранняя пора, рыбацкие лодчонки мирно бороздили речную гладь На противоположном берегу возвышались развалины античного Понте Ротто. Справа виднелся невыразительный силуэт Тибрского острова, миллионы лет с обеих сторон омываемого рекой, слева на спокойном рассветном небе вырисовывался холм Святой Сабины. Мне стало ясно, где я: неподалеку от устья Клоаки Максима, выплюнувшей нас с Атто на берег Тибра. К счастью, нас не потащило вниз по реке. Смутно припомнилось, как удалось выскочить из воды и покатиться по земле. Да уж, иначе как чудом наше спасение не назовешь: случись такое зимой, я и впрямь бы уже поступил в распоряжение Господа Бога.

Сентябрьское солнышко, вставшее на чистом небосводе, вернуло меня к жизни. Но стоило мне слегка опамятоваться, как стало ясно, в каком плачевном состоянии я пребываю.

– Прочь, негодяй! На помощь!

Крик раздался откуда-то сзади. Я тотчас обернулся, увидел высокую дикую изгородь и в один прыжок добрался до нее. Двое мужчин, вернее, два подозрительных силуэта, склонились над распростертым на земле телом, покрытым слоем грязи и неспособным кричать оттого, что его выворачивало наизнанку. Завидев меня, злоумышленники отпрянули, бросились наутек и мгновение спустя исчезли из виду. Бывшие неподалеку от берега рыбаки как будто ничего не заметили.

Сотрясаемый конвульсиями, Атто исторгал из себя все, что наглотался за время нашего злополучного плавания. Поддержав его за голову, я помог ему не задохнуться от собственной рвоты. Некоторое время спустя он оправился и был уже в состоянии дышать и говорить.

– Два проходимца…

– Господин Атто, вам сейчас лучше помолчать.

– Ужо я им!

Ни тогда, ни позже у меня так и не хватило смелости признаться ему, что я принял этих двух обыкновенных воришек за посланников Божьих. Вместо того чтобы помочь, они тщательно обшарили нас. Да и серебряная рыба не имела никакого отношения к богоявлению.

– В любом случае поживиться им нечем. Все, что было при мне, осталось в чертовой Клоаке, – отплевываясь, заявил он. – Как ваше самочувствие?

– А как Ты думаешь? После всего, что произошло, да еще в мои-то лета… – Он расстегнул покрытые нечистотами камзол и сорочку. – Будь моя воля, я бы погрелся на солнце. Но нужно спешить.

И правда, ведь Кристофано вот-вот начнет утренний обход.

Под удивленными взглядами рыбаков, готовящихся пристать к берегу, мы удалились по улочке, идущей вдоль берега, оставив справа от себя Монте Савелло. Редкие прохожие, попадавшиеся на нашем пути, с неподдельным изумлением разглядывали наши унылые физиономии и замаранную одежду. К тому же я потерял свои башмаки и шел босиком, прихрамывая и безостановочно кашляя, Атто же просто-напросто напоминал восставшего из гроба. Он чертыхался, недобрым словом поминая боль в мышцах, обострившуюся от влаги и чудовищных ночных усилий. Наш путь лежал к коллонаде Октавии, как вдруг аббат резко изменил направление.

– Могут встретиться знакомые. Давай-ка в обход.

Миновали площадь Монтанара и Кампителли. Прохожих на улицах прибывало.

В узких извилистых проходах между домами, влажных и темных, в большинстве своем не замощенных, я вновь глотнул привычного городского воздуха, наполненного изменчивыми запахами, окунулся в привычный шум. Повсюду были навалены горы мусора, вокруг которых возились поросята, в подвешенных над огнем котелках кипела вода, на широких сковородках, невзирая на ранний час и запрет властей, уже подрумянивалась рыба.

У Атто вырвались какие-то исполненные отвращения и раздражения слова, которых я не расслышал из-за грохота промчавшегося экипажа.

Как только стало тише, он еще раз выразил все, что накипело на душе.

– Слыханное ли дело, Атто Мелани бродит среди мусорных куч на разбитых улицах, словно свинья какая-то. К чему тогда жить в Риме, если приходится передвигаться как животным Святой отец, избавь нас от грязи!

Я бросил на него недоумевающий взгляд.

– Это слова Лоренцо Пиццати да Понтремоли, одного приживалы при дворе папы Роспильози. Однако он был прав, сочинив лет двадцать тому назад эту краткую молитву, обращенную к Клименту IX.

– Неужто Рим всегда был таким? – удивился я, неизменно представлявший себе Град прошлого более привлекательным внешне.

– Помнится, я тебе уж говорил, что проживал в то время в Риме. Так вот, дня не проходило без того, чтоб не латали мостовые. Со всеми своими канавами город превратился в одну сплошную сточную яму. Чтобы как-то уберечься от дождя и нечистот, приходилось обувать боты даже в августе. Пиццати прав: это был не Рим, а Вавилон, в котором никогда не затихал шум. Не город, а конюшня, – заявил под конец аббат, чеканя слова.

– И что же, папа Роспильози так-таки ничего не предпринял для улучшения положения?

– Разумеется, предпринял, мой мальчик. Но ты же знаешь римлян: настоящие ослы. Попытались наладить общегородской сбор мусора, приказали жителям содержать в чистоте часть улицы перед их домами, в частности летом. Куда там!

Тут аббат толкнул меня, и мы оба растянулись на узком тротуаре. Я едва не попал под колеса огромной роскошной кареты, мчавшейся на всех парах. Настроение Мелани испортилось окончательно.