— Введите обвиняемого.

У Ламбера, как и у защитника, в лице не было ни кровинки, хотя он пытался удержать на губах какое-то подобие улыбки. Он тоже стоял.

— Ответ суда и присяжных на первый вопрос: «Нет, не виновен».

По залу прошел протяжный вздох, послышались разрозненные аплодисменты. Жув от волнения вцепился в подлокотники кресла.

Ламбер, казалось, ничего не понял и, глядя на председательствующего, силился что-то вымолвить.

— Обвиняемый свободен.

На этот раз сомнений у Ламбера не осталось. Лицо его прояснилось, на губах заиграла удивленная и радостная улыбка.

Ломон, как зачарованный, не отводил от него глаз: судье почудилось что-то иронически-сочувственное в этой улыбке, непосредственно адресованное ему. Это длилось всего несколько секунд. Уж не поблагодарил ли его Ламбер почти неуловимым и чуть насмешливым кивком?

Теперь, когда публика, двигаясь к выходу, стеснилась в центральном проходе, взгляд Ламбера обратился в зал, и его сразу же перехватила Люсьена Жирар. Она одна, не двигаясь, сидела посреди опустевшего ряда. Встречались ли прежде Люсьена и Ламбер? Вряд ли. Но это не мешало им сейчас, через разделяющее их пространство, обменяться чем-то вроде обещания и назначить друг другу встречу.

Может быть, восприняв слова председательствующего буквально и не зная, что Ламберу предстоят еще кое-какие формальности, Люсьена будет ожидать его у выхода?

Ломон понимал ее и не сердился. Его уязвило другое — то, что он, как ему показалось, прочел в устремленном на него взгляде Дьедонне Ламбера.

На мгновение он предстал в собственных глазах одним из тех простаков, которых Желино подкарауливал по вечерам на улице, чтобы соблазнить якобы краденым фальшивым бриллиантом.

В совещательной комнате Армемье задал Ломону лишь один вопрос:

— Довольны?

— Сам не знаю, — чистосердечно ответил тот.

Прокурор из вежливости поддержал:

— Я тоже.

Ломон зашел к себе в кабинет, где секретарь принял у него все атрибуты судейских полномочий. Ломон снова становился обыкновенным человеком. В тот вечер свет казался ему более тусклым, стены — более голыми, чем обычно.

— Вот теперь вы сможете отдохнуть, господин председатель. Вести такой процесс, когда ты болен, — тяжкое испытание.

Ломон, не задумываясь, согласился и пожал руку милейшему Ланди, который тоже радовался, что все кончено. Проходя по плохо освещенному коридору, Ломон заметил какую-то фигуру и, вглядевшись, узнал Шуара. Врач, похоже, кого-то поджидал. Ломон нахмурился и не стал останавливаться, но доктор заспешил к нему.

— Не знал, что вы бываете во Дворце Правосудия.

Ломону хотелось думать, что встреча их случайна.

Но Шуар промолчал, и теперь Ломон не сомневался: доктор здесь из-за него.

— Что-нибудь случилось? С женой?

Шуар кивнул.

— Приступ?

— Да.

— Серьезнее, чем обычно?

Красноречивое молчание.

— Умерла?

— После полудня. Вероятно, часа в три.

— Почему же мне только сейчас…

Ломону даже не пришло в голову вернуться в кабинет, и они одиноко стояли в полутемном коридоре.

— Кухарка, поднявшись в спальню около половины пятого, нашла ее мертвой на полу возле кровати. Она сразу же позвонила мне, но я мог лишь констатировать смерть.

Ломон не осмеливался спросить, не приняла ли Лоранс слишком сильную дозу лекарства. Эта мысль промелькнула у него не первой. Прежде всего он подумал, что наконец остался один.

— Она в самом деле была больна?

— Она запретила мне кому бы то ни было говорить об этом, вам — особенно.

— Почему?

Ломон не понимал. Поведение Лоранс уязвило его, как недавно уязвил взгляд Ламбера. Он снова чувствовал себя униженным.

— С каких пор?

— Ей было, кажется, тридцать четыре года, когда она впервые обратилась ко мне. Я определил гипертрофию сердца. Оно было у нее как у пятидесятилетней.

— А причина?

— Вероятно, это врожденное. Я сделал все, чтобы помочь ей. Консультировался со специалистом.

— Это вы рекомендовали ей постельный режим?

— Напротив, я уговаривал ее вести нормальную жизнь, только избегать излишеств.

Тронув Ломона за руку, Шуар добавил:

— Моя машина у входа.

По пути, в неосвещенной машине, Ломон спросил:

— Как она очутилась на полу?

— При ее болезни такое бывает часто.

— Агония?

Шуар не ответил.

— Она очень мучилась?

Кто-то ранее задал такой же вопрос по поводу Мариетты Ламбер.

— Думаю, все кончилось довольно быстро.

Шуар не пошел с ним наверх и остался внизу. В коридоре третьего этажа Ломон столкнулся с Леопольдиной, которая спросила:

— Доктора видели?

Она не плакала, но была взволнованна.