Не успели мы привыкнуть к роли родителей первого ребенка, как однажды Юля пришла домой и от смеха повалилась на диван в гостиной. Я стоял над ней и терпеливо ждал, когда она успокоится. Наконец, супруга села, встала, обратно села и, с трудом сдерживая новый приступ смеха, сказала:

– Я только что узнала, что на двенадцатой неделе беременности. Поздравляю, теперь у тебя будет и свой собственный ребенок. Единокровный.

А через полгода в нашем доме снова запищал сверток - уже с девочкой, которую мы за синие глаза назвали Олей. Дело в том, что у нас в Красном углу среди прочих икон стоял образок равноапостольной Ольги, написанный в свое время Васнецовым, и там сразу бросались в глаза синие огромные глаза святой бабушки крестителя Руси князя Владимира. …И снова завертелось, закрутилось всё вокруг. А Лешка-то, сразу возмужал и почувствовал себя серьезным мужчиной, облеченным ответственностью за эту крошечную сестрёнку. Взял в руки серебристый пластмассовый меч и не выпускал его даже в кроватке. Серьезный парень!

Иногда я подсаживался к нему и пел колыбельную, такую странную и пронзительную, которую слышали многие, только автора никто не знал:

На Сущёвке есть наш старый дом,

Где живем с Алешкой мы вдвоем.

Мы живем без женщин, без забот,

Двадцать – одному, другому – год.

Спи, Алешка, слышишь, дождь идет.

Наша мама больше не придет.

Ты, Алешка, слишком маловат,

Чтобы знать, кто прав, кто виноват.

У тебя на все один ответ,

Знаешь, Лешка только "да" и "нет",

И еще о том не знаешь ты,

Что бывают синие киты.

Что бывает сорная трава,

Что бывают грубые слова,

Но тебя от них я сберегу.

Спи, Алешка, баиньки-баю.

Прощай, друг!

Уже за несколько дней до Нового года город наполнился пороховым дымом, вспышками и грохотом фейерверков. По ночам казалось, что идет война и вот-вот объявят воздушную тревогу, загоняющую людей в метро и бомбоубежища. Шли последние дни Рождественского поста, душа хотела молитвенной тишины, а вокруг творилась какая-то пьяно-торговая вакханалия. Может поэтому, когда нас пригласили в новогоднюю ночь на всенощную в Сретенский монастырь, мы согласились с такой готовностью.

За монастырскими стенами, под сводами храма нас обняла тишина и проникла глубоко внутрь. Это очень приятно чувствовать себя среди единомышленников под Божиим покровом. Всегда до отказа наполненный храм в эту ночь оказался полупустым, но уж те, кто пришли, получили великую тихую и светлую радость. Четырехчасовая служба прошла удивительно быстро, после причастия и отпуста не хотелось уходить. Очень не хотелось, но надо было.

…За монастырскими воротами на нас обрушилось нечто вроде артиллерийской канонады. Сизое небо озарялось непрерывной чередой вспышек. Нашу колонну из двух десятков человек обтекала толпа безумных людей. Они пили из горла водку, поливали друг друга пеной шампанского, сквернословили и непрестанно орали что-то ужасное. Милиция небольшими группками жалась по углам и даже не пыталась вмешаться в эту всенародную истерию. Наша компактная колонна без всяких приключений дошла до станции метро, спустилась по эскалатору вниз на платформу и только здесь разделилась на две части. Здесь, внизу, милиции и работников метрополитена не наблюдалось вовсе. По платформе в обнимку шарахалась пьяная молодежь и безнаказанно предавалась пьянству, курению и матерным воплям.

Зазвонил сотовый, я поднес трубочку к уху и услышал голос Аллы:

– Ты где, Юра? Что там за крик? Олег, случайно не с тобой?

– С Новым годом, Аллочка! Мы в метро, возвращаемся со всенощной из монастыря. Олега с нами нет.

– Прости, я думала он у тебя. Ты знаешь, они с Вольфом уехали за ёлкой, и вот уже три дня его нет. Слушай, если он у тебя появится, дашь мне знать. Ладно?

Подошел почти пустой поезд, внутри катались пустые водочные бутылки, банки из-под пива, комья рваной бумаги, летали грязные газеты. На двух сиденьях спали в обнимку отключившиеся молодые пары в растерзанной одежде. Пахло перегаром, желудочным соком и сигаретным дымом, и даже воздух из вентиляционных отверстий во время движения далеко не сразу смог проветрить затхлую атмосферу. По мере удаления от центра вагон стал наполняться более-менее нормальными людьми, возвращавшимися из гостей, некоторые держали на руках спящих детей.

Заснуть в ту новогоднюю ночь удалось около трех часов ночи. А в шесть утра я внезапно проснулся, как от сильного толчка, оделся и вышел на пустынную улицу. В те дни в городе мороз достигал 20 градусов, значит за городом - считай все тридцать. Я постоянно думал об Олеге, чувствуя нутром, что он в беде. Ноги сами несли меня в метро. Вышел я на Тульской и, как сомнамбула, добрел до Свято-Даниилова монастыря. Вошел внутрь, за воротами свернул налево и по лестнице поднялся в храм Всех святых. Купил свечей, заказал Олегу обедню, сорокоуст и вошел в переполненный храм.

Первые минуты я стоял по стойке смирно, зажатый со всех сторон горячими телами прихожан. На меня со всех сторон дышали перегаром десятки мужских глоток. Меня тошнило, выступил обильный пот. Чтобы отвлечься от дурных мыслей, стал вспоминать, что же это за день такой, и почему одни похмельные мужики вокруг? Вспомнил: первого января поминается мученик Вонифатий. Он жил в блудном сожительстве с богатой римлянкой Аглаидой, любил выпить и пошутить. Как-то сожительница отправила его в Тарс, где непрестанно мучили христиан, за останками мучеников. Считалось, что мощи христиан приносят в дом благополучие и здоровье. Вонифатий увидел мучения, удивился мужеству и стойкости верующих и сам встал в ряды христиан. Его зверски пытали сутки, наконец, отсекли голову. Слуги нашли его тело и привезли домой, госпоже. Аглаида устроила церковь и до конца дней служила в храме при мощах бывшего сожителя, мученической кровью искупившего свои грехи. Теперь понятно, почему пьющие мужчины почитают мученика Вонифатия - он вёл такой же образ жизни, как те, кто меня так плотно окружал. Как только священник обошел храм с кадилом, тяжелый дух перегара исчез. Теперь пахло лимоном и кедром. Меня отпустило, я сумел сосредоточиться, стоял и молился о помиловании Олега, о возвращении его домой. Под конец службы похмельные собратья стали мне как родные, а я в душе почувствовал, что с Олегом все будет хорошо.