— Будут к новому году у нас пироги, — весело сказал Почиван, подходя к Трофимову. — Капитан, — сказал он, — капитан! Мы нашли перо и шерсть. Тюков триста, не меньше, упаковано аккуратненько, на каждом бирочка.

— Что?

— Волну и перо. Тюками, килограмм по двадцать — тридцать, предлагаю волны тюков десять увезти, найдем каталя, глядишь, обует на зиму.

— А лошади есть?

— Игра стоит свеч, капитан, ей-богу. Можно?

— Смотри… Как, Глушов?

— Не против, дельная мысль. На валенки пойдет килограмма три в среднем. Центнера три надо шерсти.

— Остальное сжечь, ладно, — неожиданно взорвался Трофимов. — К чертовой матери! Все сжечь!

— Сделаем.

— А может, мы ее раздадим?

— Брось, комиссар. Назавтра немцы все назад соберут, да еще перевешают людей. Все непосильное придется сжечь.

— Много не сумеем забрать. В этой войне получается как-то странно. Все время уничтожаем свое, нажитое. Так что уж сейчас скупиться?

В это время и раздался крик: «A-а, ты, значится, командир, разбей вас паралич!», и на Трофимова откуда-то из-за угла набежала длинная и тощая старуха и затрясла перед ним руками, не переставая кричать и ругаться.

Трофимов наконец понял, что кто-то из партизан забрал у нее валенки сына, который был на фронте.

— Тихо, мать, тихо, — сказал Трофимов, когда старуха, сделав короткую передышку, глотала воздух. — Валенки твои найдем, вернем, а ты все-таки придержи язык. Нехорошо ты кричишь, нельзя так, мы же советские люди, свои.

— Бандитские вы люди, а не свои! — опять закричала старуха, все пытаясь двигаться к Трофимову; тот опять осторожно, но сильно отстранил ее от себя. — Посудите нас, люди добрые! Да какой же ты свой, босяк, если у старухи последние валенки забираешь?

— Ты лучше сына вспомни, тоже сейчас не мед в казенных обмотках. Ты бы и сыну валенок пожалела…

— Так нешто ты мне сын?

— Э-э, мать, хватит, не мешай. Сказано, разберемся.

— Ты мне сейчас разберись, мне твоих обещаниев не надо. Ищи тебя потом, кобеля, как же.

— Отойди. А то прикажу силой отвести…

— Это меня-то, советскую мать-старуху? Да я тебя так отведу, у тебя в башке зазвенит. Ты не гляди, что я старая, я жердину из горожи выдерну, еще не так тебя отведу… Я тебе….

— А, черт! — не сдерживаясь больше, заорал Трофимов, и старуха попятилась. Даже Глушов никогда не слышал у Трофимова такого дикого голоса. — Мы еще, бабка, проверим, какая ты советская. Ты хочешь, может, валенки для немца оставить, а мы ноги обмораживай? А, говори, старая, говори, кому ты валенки бережешь? Эй, Почиван!

— Тю, тю, тю, — быстро сказала старуха, отступая; ветер выдувал вперед ее юбку, широкую и старую, и Трофимов отвернулся.

— Почиван, узнай фамилию. Найдешь валенки, вернуть. А мне доложить — кто там постарался.

— Сделаем, капитан.

— Обнаружите виновного, судить, и все, — вмешался Глушов, и Трофимов раздраженно кивнул и отошел в сторону.

Длинная вереница в четыре или даже больше десятка тяжело груженных саней тянулась от железнодорожных построек в мутные поля; Трофимов сквозь ветер слышал скрип полозьев.

— Начальству оставить сани? — спросил Почиван полуофициально, можно было принять и в шутку и всерьез.

— Все нагрузить, — бросил через плечо Трофимов. — И всем навьючиться, сколько может унести каждый — взять.

— Понятно.

— Заканчивай, пора уходить.

Склады горели дружно, ветер рвал, крутил на месте, и Скворцов, подпаливая последнее, дощатое строение, долго бился. Почиван торопил и побежал поглядеть, не осталось ли в бочке мазута, он вернулся с немецким котелком, из которого густо и черно капало. Они облили двери и часть стены и стали поджигать, и огонь пошел весело и ровно. Для надежности поджигали изнутри и, пока дым не мешал, грели руки.

— Так-то, брат, — улыбнулся Почиван. — Помнишь, боялся, толку не будет?

— Мало ли что я говорил.

— Здорово ты тогда болел, у тебя нагноение в середину пошло. — Почиван не сказал, что он отсасывал гной, даже фельдшеру не сказал.

— Знаю, спасибо.

— Чего там, Володька, на том свете сочтемся, — сказал Почиван, шевеля толстыми пальцами и поднося их ближе к огню. — Вот Рогова не пойму никак…

— Почему?

— Шалопай. Крутит девке голову, только один отец и не знает, что он с ней живет. Нехорошо, одна женщина и сто мужиков.

— Не знаю, наверное, как раз и хорошо, если у них серьезно.