— Что значит, что он чертовски доволен малышом, иначе бы он ворчал каждый вечер. Все довольны тобой.

— Я недоволен собой, Артур.

Он удивленно смотрит на меня, но в его глазах я вижу, что мои слова, не вызвали у него слишком большого недоумения, что ему даже в какой-то мере нравится то, что я говорю, и как я говорю.

— Поясни, — говорит он, затягиваясь и со вкусом выпуская дым.

— Я хочу другую работу, Артур.

Шлепанье карт прекращается. Краем глаза я вижу, как Лис собирает карты в колоду, ухмыляясь уголком рта. Нино барабанит пальцами по столу, выстукивая румбу. Пако и Блэк о чем-то тихо переговариваются, поглядывая на меня. Только один Любо сидит всё так же в кресле, всё также прикрыв глаза.

«Ветер, ветер мой прекрасный, ты летаешь по земле. Ветер, ветер мой несчастный, прилетай ко мне во сне».

— Надеюсь, ты не хочешь стать законником, малыш? — говорит серьёзнейшим тоном Артур.

Хохот сотрясает зал. Не смеются только Артур, Чарли, Любо и Арчер. Он, не мигая, смотрит на меня, нож с тихим звоном скользит по точильному камню, ширк-ширк.

— Сомневаюсь, что ты дашь мне рекомендацию, — отвечаю я.

Теперь смеются все, кроме Любо, даже Арчер улыбается, небрежно вытирая лезвие о тряпку. Артур бросает окурок в пепельницу. Чарли смотрит на меня и что-то неясное в его взгляде. Может быть, это уважение?

«Шесть пик», — со стола с картежниками.

«Ветер, буйный ураган, обойди нас стороной. Видишь, кровь моя из ран, кровь моя течет рекой».

В зал начинают сходиться домочадцы.

— Как только я увидел тебя, малыш, я понял, что не создан для «Подайте Христа ради», — мягко говорит Артур, наклоняясь ко мне, — ты не сможешь долго притворятся тем, кем ты не можешь быть.

Он с каким-то непонятным мне удовольствием смотрит на меня:

— Ты быстро вырос, малыш.

— Может, это мир стал меньше? — ехидно спрашиваю я.

— Ты видишь, Чарли, Саймон вырастил ещё одного чертового философа в моем доме, — поворачивается на стуле Артур.

Чарли улыбается, закрывая записную книжку и пряча в неё карандаш.

— Завтра встань пораньше, Алекс, нам нужно будет кое-что сделать, — утомленным голосом усталого лорда говорит мне Чарли.

Он всегда говорит мне «Алекс» и мне всегда немного смешно оттого, как он полностью произносит мое имя. Иногда мне хочется быть таким же умным и недоступно далёким в своей немного натянутой вежливости.

— Кому «нам»? — спрашиваю я.

— Тебе, мне и Артуру.

Я порываюсь спросить о том, что же мы должны будем делать, но Чарли, предугадав меня, поднимает вверх указательный палец правой руки, ладонью, повернутой ко мне — его излюбленный жест.

— Завтра узнаешь.

Иногда я просто завидую Чарли. Иногда мне кажется, что он видит меня насквозь.

Девушки накрывают на стол. Артур начинает расспрашивать меня о проведенном мною дне и тут к нам подходит Саймон. Я, не оборачиваясь, узнаю его шаги.

— Не обижайся, Саймон, — глухо мямлю я.

— Тут не что обижаться, малыш, — его голос, как всегда тёпл, — всё идёт, всё меняется, ничего не стоит на месте.

Он пожимает мое плечо уже ставшим привычным для меня движением и проходит к своему месту.

Мне грустно, кошки скребут на душе. Мне очень грустно, но возвращаться не хочется. За эту зиму «Христа ради» встало мне поперек горла. Я не хочу возвращаться и Саймон понимает это, как никто другой. Есть люди, способные терпеть долго, и есть те, кто умирает, если долго сидит на одном и том же месте каждый день с одной и той же оловянной кружкой в руках. Саймон знает, что я принадлежу ко вторым. Он всегда знает всё.

Мне грустно...

Встал я рано. Вокруг всё ещё было серым, неясным. Я спустился во двор и мои шаги были непривычно громкими в звенящей предрассветной тишине. Я подошёл к колодцу, набрал воды в ведро и вытащил его наверх, роняя вниз капли воды. Вода была холодной и когда я погрузил в ведро руки, то проснулся по-настоящему. Я умылся, фыркая от удовольствия.

Дом постепенно просыпался: было слышно, как в конюшне ходит кто-то из конюхов, как скрипят доски под его сапогами, было слышно, как лошади в стойлах переходят с места на место, в кухне было слышно, как выгребают из плиты сгоревший уголь — ширк-ширк.

Я вытер лицо полотенцем и сразу захотел есть. В последнее время мне хотелось есть всегда, даже ночью. Я поспешил на кухню. Там уже была Марта, ещё сонная, с розовым рубцом от подушки на щеке. Она сладко зевала, потягиваясь, как кошка.

— Доброе утро, — сказал я.

— Ты чего так рано? — удивлённо посмотрела она на меня.

— Есть хочу, — ухмыльнулся я.

Она улыбнулась уголком рта, что значило у неё ироническую усмешку.

— Ты всегда хочешь есть.

Я раскрутился по направлению к столу, на котором лежала коврига хлеба, накрытая полотном.