Потом Вайсблат перестал учиться. Он чувствовал, что призван стать профессиональным писателем, чтобы исправить мир. Он снял меблированную комнату и принялся писать свой первый большой роман «Можно ли торговать любовью?». Вероятно, он умер бы с голоду из-за своей гордости и философии, если бы ему тайком не помогала мать. Она дала деньги на печатание романа и позаботилась, чтобы он попал в руки тем, о ком был написан, — семейству Маутенбринков.

Слушая рассказ Вайсблата об истории его любви, Станислаус забыл то горе, которое ему причинила Лилиан. Потом Вайсблат достал из своего шкафчика книгу.

— Вот почитай о том, каковы женщины. Так или иначе, а все сбиваются с пути.

Станислаус даже поклонился ему, исполненный благодарности, и уже собирался рассказать новому другу, настоящему поэту, историю своей любви, когда вошел Роллинг. На обратном пути с вокзала он обогнул центр города, избегая освещенных улиц.

— Не хотелось встречать еще одного унтер-офицера; этого я не смог бы уже переварить, — сказал он и швырнул пилотку на кровать.

Один за другим в комнату № 18 возвращались новобранцы, как вороны, слетающиеся на ночлег. Долговязый Иогансон вытряхнул на стол по меньшей мере двадцать булок и принялся уплетать одну за другой.

— Раньше я никогда не ел их без масла, никогда бы так не стал есть, а вот теперь ем как придется. Вот оно как.

Потом пришел Крафтчек. От него пахло ладаном. Роллинг заткнул нос.

— Вонь хуже, чем в борделе.

— Ну конечно же, тебе, евангелисту, приятнее нюхать смрад дьявола, чем благовоние мадонны, — сказал Крафтчек. Он ходил к вечерней мессе побеседовать со своим богом. Он сел, достал открытку и стал писать жене, которая вместо него хозяйничала в лавке. На открытке была изображена улыбающаяся богородица. Святая дева расставила руки так, как делают женщины, когда перематывают шерсть.

Последним пришел Маршнер. Он жевал окурок сигары и шатался. Комната наполнилась гоготаньем. Вайсблат отвернулся к стене:

— Прискакал, сатана!

Маршнер снял портупею и швырнул ее на койку.

— Ио-хо-хо, вот был денек! Эх вы, жалкие казарменные черви.

— Чем он такой особенный, этот день? — проворчал Роллинг.

Маршнер подмигнул ему и утер ладонью жирное лицо.

— Если я говорю: вот был денек — значит, был денек, и ты тотчас же заткнешься, когда узнаешь, что мы с нашим вахмистром… с нашим господином вахмистром вместе выпивали, прошу иметь в виду.

Роллинг щелкнул каблуками и иронически поклонился. Маршнер сел на табуретку, далеко протянув ноги.

— Можете смеяться сколько влезет. Потом вам будет не до смеха. Вот увидите… настанет скоро времечко… — Маршнеру неудержимо хотелось говорить. Его никто не слушал, но он продолжал рассказывать, обращаясь к печке:

— И чего только не случается, братец, в жизни, прошу иметь в виду. Вот сидит себе господин вахмистр в кафе со своей супругой, или невестой, или кто там она такая. И вот входит наш брат в это кафе. Входит и, конечно, ведет себя как полагается: становится по стойке смирно, приветствует, прошу иметь в виду. Потом я иду дальше, ищу себе место. И вдруг господин вахмистр меня подзывает. Наш брат, конечно, ко всему готов: а что если прорешка не застегнута и сейчас тебя посреди кафе начнут драить как следует? Стоишь себе и думаешь: упаси боже, и косишься одним глазом на штаны, но господин вахмистр ласков, как солнце; «Садитесь», говорит он. Тут уж, конечно, приходится садиться, и тебе оказывают честь, прошу иметь в виду, сажают рядом с супругой, или женой, или кто там она такая. Господин вахмистр уже достаточно веселы, и их супруга тоже не очень ломаются, вижу, они под столом друг дружке ноги тискают. И тут же господин вахмистр в присутствии своей красавицы жены изволит сказать: «Маршнер, вы мой самый лучший новобранец. Вы уже где-нибудь проходили воинское обучение?» И тогда я рассказываю ему, что проходил в штурмовиках и что участвовал даже в ночи длинных ножей, [8] прошу иметь в виду. И мы выпиваем по такому поводу, и эта особа, которая с вахмистром, тоже выпивает: сначала одну рюмку мятной, потом другую, а потом еще яичного ликеру. И они меня уже совсем не стесняются, прямо как близкого друга, и сидят, взявшись за ручки. А потом наш уважаемый господин вахмистр даже начинают сами подпевать музыкантам: «Лора, Лора, Лора, Лорхен, мой свет, хороши девчонки в восемнадцать лет…» И я, разумеется, подпеваю, как положено, прошу иметь в виду. И тут господин вахмистр и его спутница берутся под руки и начинают сидя приплясывать. И мне была оказана честь, и сам господин вахмистр самолично взяли меня под руку. И мы выпили еще по одной, и тут господин вахмистр были уже малость навеселе и сказали, что «вот никогда я не надеялся, что встречу своего брата штурмовика в этой пустыне», и тут же господин вахмистр публично поблагодарили меня, что вроде как бы я их пригласил, а я сразу же сказал, что заплачу за всю выпивку сам, хотя бы до утра здесь сидеть. После этого стало еще веселее. Господин вахмистр и его супруга стали чувствовать себя со мной совсем интимно, вполне по-семейному. Он ее обнимает и даже засовывает ей язык в ухо. У этих господ свои повадки, прошу иметь в виду. А его супруга тоже уже не стесняется. Целует его почем зря. И потом он велит, чтобы она и меня поцеловала, потому как я их угощаю, и она меня действительно поцеловала. И вот, видите, я здесь, поцелованный самой госпожой вахмистершей, принятый высшим обществом… — Роллинг приподнялся на койке и схватился за кружку, наполненную кофе.

— Заткни свою поганую пасть, чертов кулак!

Станислаусу казалось, что его распяли и еще ковыряют палкой в ранах. Ревностный железнодорожник Богдан напустился на Маршнера. Пусть этот хвастун немедленно ляжет спать. С минуты на минуту может появиться дежурный офицер, чтобы осмотреть комнату и принять рапорт. Станислаус спохватился: ведь это он дневальный — и стал торопливо проверять, высыпана ли зола из печки. Потом начал протирать тряпкой Гитлера. Портрет куцеусого Адольфа висел между окнами. На нем не должно быть ни пылинки. Маршнер раздевался, толкаясь о железные стойки двухэтажных коек. Он толкнул Крафтчека, погруженного в вечернюю молитву, и тот пнул его ногой. А Маршнер, в кальсонах, в торчащей бугром сорочке, пытался погрозить кулаком, но зашатался и схватился за стойку.

— Смейтесь, смейтесь, придет еще времечко, прошу иметь в виду.

Он тряс койку, как медведь трясет прутья клетки. Станислаус, дневальный, подталкивал Маршнера к постели. Вонниг хохотал и спрашивал:

— Ты что же, пил с вахмистром на брудершафт?

Маршнер отрыгнул.

— Что там брудершафт, это, брат, самое маленькое. Он меня потом просил и даже умолял обеспечить ему комнату в гостинице для него и для его уважаемой супруги. Я был у них за квартирьера. Достал комнату с двумя постелями, ванной — и все за мой счет, прошу иметь в виду.

Коричневая кофейная жижа окатила голову Маршнера. Роллинг отставил пустую кружку и повернулся к стене. Маршнер, опираясь на Станислауса, взбирался на койку.

— Что это, кофе или бурда какая-то? Я подам жалобу. Господин вахмистр будут очень довольны, прошу иметь в виду.

Вонниг хохотал. В комнату ворвался офицер. Его сопровождали унтер-офицер и эскадронный писарь. Станислаус отрапортовал. Молоденький лейтенант Цертлинг, заложив руки за спину, расхаживал по комнате так, словно искал грибы. Он велел писарю проверить, не осталась ли в печке зола. Но там уже было все в порядке. Лейтенант шагал по проходу между койками. Он поднял край одеяла Маршнера, чтобы проверить, чистые ли у него ноги. Станислаус вспотел от страха. Неужто ему еще придется мыть ноги Маршнеру? Лейтенант поморщился. С другого конца постели доносилось бормотание Маршнера: