Они остановились, чтобы полюбоваться дорогими сумками, перчатками и баулами, дорожными пледами, шапочками и шарфами.

Увидев отражение Мартина в зеркальной витрине, Санди заметила, что он смотрит не на выставленные товары, а на нее. За какую-то долю секунды, пока он не успел отвести взгляд, она уловила в нем нежность, яснее всяких слов говорившую о его чувствах к ней.

Когда пошли дальше, Мартин молчал. Но теперь она была уверена, что ему нужен какой-то срок, чтобы, как он выразился, дать их дружбе окрепнуть. Хотя прежде она ожидала от него именно такого отношения к себе, теперь ей все больше хотелось, чтобы страсть и желание пересилили здравомыслие и сдержанность.

Они прошлись по Альберт-стрит, мимо знаменитого клуба для джентльменов, чьи имена были тесно связаны с политикой. Недалеко от Дейл Энд Санди спросила:

— Когда ты возвращаешься в Сан-Плачидо?

— Завтра утром. Крис и Айрис прилетали сюда на открытие выставки живописи своей невестки. Они с такой же легкостью летают по Европе на личном самолете, как мы с тобой ездим на автобусе. Завтра я убываю отсюда вместе с ними. Почему бы тебе не присоединиться?

— Мне нужно еще кое-что здесь выяснить. Я прилечу, как только освобожусь.

Когда они подошли к дому ее родителей, Санди предложила:

— Зайди на чашку кофе. У нас все давно спят.

— Спасибо, не сегодня, — с вежливой улыбкой отказался Мартин. — Мне нужно поговорить с Беном. Мы редко бываем здесь одновременно, а сегодня мы как раз имеем возможность пообщаться. Он пошел на собрание своего клуба, но сейчас уже дома.

— Жаль. Благодарю за прекрасный вечер.

Он обнял Санди.

— Ты прекрасно сегодня выглядела. В ресторане мне все завидовали, уж поверь. Ты вся светилась. Пусть всегда будет так…

Они расцеловались.

— Когда же ты вернулась? — поинтересовалась Полли, когда Санди утром появилась в гостиной. Родители завтракали в спальне.

— Около двенадцати, — убавила она один час. — Я долго не могла уснуть.

Лежа в постели, она слушала, как каминные часы отбивали время. В ней кипели страсти после прощального поцелуя с Мартином, и сон одолел ее лишь около трех утра.

— Оно и видно, — пробурчала Полли. — Тебе надо как-то скрыть темные круги под глазами, если собираешься опять с ним сегодня встречаться. Ты всегда неважно выглядишь, если недосыпаешь.

— Я его не увижу. Он улетает на Менорку.

— Хорошо провели время?

— Просто чудесно. Я долго буду помнить этот вечер. Мне бы очень хотелось, чтобы вы познакомились. Он тебе понравится.

— Надеюсь, дорогая. Пусть хоть тебе повезет. В этой семье и так хватает разбитых сердец.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что было и прошло, и быльем поросло, — с досадой ответила Полли. — Не думай об этом.

Завтракая, Санди пыталась выведать у нее, что же это за разбитые сердца, но безуспешно.

— Я сказала так по глупости, забудь о нашем разговоре, — махнула рукой Полли.

В пятницу Лангмюры устраивали у себя ужин, на который позвали и Беатрис. Санди, как всегда, оказалась не к месту.

— Ведь ты не обидишься, дорогая? — оправдывалась Эмилия. — Тебе будет скучно. Станут говорить о политике и финансах… ты в этом не разбираешься. Почему бы тебе не пойти в театр? Пригласи Лиззи, если она свободна. Я оплачу билеты и ваш ужин. Посидите где-нибудь после представления…

— Спасибо, мама, но Лиззи сейчас за границей, и мне нечего смотреть в театре. Я с удовольствием поужинаю с Полли.

— Хорошо, как хочешь, дорогая. Только сделай милость, не называй меня «мама». Я же тебя просила. Ты уже взрослая и вполне можешь называть меня просто Эмилия.

Санди уже готова была смириться, но, неожиданно для себя, заспорила:

— Я не воспринимаю тебя как Эмилию. Отец совсем не возражает против того, чтобы его называли папа. А что ты имеешь против?

На секунду миссис Лангмюр растерялась.

— Мне кажется это слишком вульгарным.

— Бога ради, не говори так! — воскликнула Санди. — Как можешь ты, известная политическая деятельница, не устающая повторять, что «все женщины — сестры», считать обращение «мама» неприличным! Это слово употребляют девяносто девять из ста твоих избирателей, а для тебя оно вульгарно! Ты для меня мать, но никак не Эмилия. В таком обращении есть какая-то отчужденность и манерность.

Она так бурно отстаивала свою точку зрения, что изумленная миссис Лангмюр сдалась: