— Прошу прощения, сэр, — начал он. — Вы говорите по-английски?

Мужчина вскочил на ноги, обернулся, сорвал с головы шляпу в едином непрерывном движении. Вот только это оказался не мужчина, а женщина, необычайно высокая и широкоплечая, но жилисто-стройная, с черными волосами, которые рассыпались по плечам растрепанными волнами. Ее зеленые глаза вспыхнули гневом.

— Что вы здесь делаете? Немедленно выйдите за ограждение!

— Извините, — растерянно пробормотал Томас, уставившись себе на ноги. — Хорошо.

Он сделал шаг назад.

«Она американка».

— Не сюда, идиот! — взревела женщина. — Туда, откуда вы пришли!

Она пристально посмотрела на него, щурясь от солнца, словно старалась хорошенько разглядеть. Найт будто ей кого-то напоминал.

— Я полагал… — снова заговорил Томас, беря себя в руки. — Извините, кто вы такая?

— Кто я такая? — отрезала женщина, широко раскрывая глаза от подобной дерзости. — Я Дебора Миллер, руковожу здесь раскопками и хочу, чтобы вы немедленно убрались отсюда!

— Да, я знала вашего брата, пусть и не очень хорошо, но огорчена известием о его смерти, — сказала она.

Ее гнев испарился практически так же быстро, как и пришел, рассеялся в то самое мгновение, когда Томас сказал ей, кто он такой.

— Он появился здесь примерно через неделю после находки и сперва был озадачен, — продолжала Миллер.

— Какой находки? — спросил Томас.

— Второй гробницы с ныряльщиком, — пояснила Дебора. — Я полагала, вы знаете.

Печально усмехнувшись, Томас покачал головой. Значит, брат все же не зря употребил множественное число: «гробницы». Так Найт и думал. Эд никогда не совершал подобных ошибок.

— Потом он приходил сюда где-то неделю и почти ничего не говорил, — продолжала Миллер. — Если честно, я была этому рада, поскольку ваш брат был священником. У меня не слишком большой опыт общения с ними. Так или иначе, при последней нашей встрече он был очень взволнован, постоянно черкал что-то в тетрадке и сиял, словно восьмилетний мальчик, выигравший целый ящик мороженого, после чего исчез.

Ее глаза стали печальными. Нет, не наполнились слезами, не возникло никакой мелодрамы, но они все-таки стали печальными, и Томас решил довериться ей.

— Значит, вот она, вторая гробница с ныряльщиком, — заметил он, обращаясь к себе самому. — Удивляюсь, что об этом не стало широко известно, по крайней мере здесь, если учесть, как тут гордятся оригиналом.

— Которому ничего не грозит, — заявила Миллер. — Эта гробница не удостоится такого же внимания, поскольку она относится к значительно более позднему времени, что для меня как нельзя кстати.

— Почему?

— В противном случае здесь все кишмя кишело бы археологами. Управление раскопками передали бы какому-нибудь местному университету, или вообще все прибрало бы к рукам итальянское правительство. Первая гробница относится приблизительно к пятому веку до нашей эры. Эта была создана в раннем Средневековье, на тысячу с лишним лет позже. Идемте, я вам покажу.

Миллер выпрямилась, и Томас снова был поражен ее внушительным ростом, хотя эту женщину ни в коем случае нельзя было назвать лишенной изящества. Даже наоборот. Томас подумал, что она двигается если и не грациозно, то с удивительной экономностью, словно жираф, и сразу же осознал, что высказывание подобных мыслей вслух навлечет на него большие неприятности. С такой дамой шутки плохи.

— Итак, если ничего не имеете против, то скажите, почему именно вы возглавляете раскопки? — спросил он. — Вы из?..

— Из Атланты, — ответила Миллер. — Впрочем, там живу временно. — В ее речи не было ни тени южного акцента. — Я здесь потому, что убедила греческое правительство поддержать небольшую экспедицию, работающую в этом городе, в далеком прошлом бывшем греческим. Итальянцы не возражали при условии, чтобы находки не покидали пределы страны, а я в процессе раскопок не уничтожила ничего ценного. Каждую неделю сюда приезжает инспектор, проверяя, не наткнулась ли я на Александрийский маяк. А так меня никто не трогает.

— Простите, какой маяк?..

— Извините, — сказала Миллер, и ее суровое лицо расплылось в улыбке. — Расхожая археологическая шутка. Маяк на острове Фарос считался одним из семи чудес древнего мира. Но он находился совершенно в другом месте.

— Понятно, — произнес Томас, с любопытством оглядывая ее.

По его прикидкам, ей было лет тридцать пять. Питер-бельчонок назвал бы ее старой уткой. Томас поймал себя на том, что она ему все больше нравится.