Шрифт:
Казаки из наумовской станицы сидели молча и сурово. Им больше чем другим были близки и знакомы страдания людей на Дону.
Царь надолго задумался. Он совсем по-старчески обмяк в высоком своем царском кресле, голова его поникла.
Тягостная тишина наступила в Столовой палате. Бояре стали поглядывать друг на друга, заворочали глазами, как ночные совы. Бояре не знали, что было написано в письме. Они только догадывались, что Федор Лихачев вручил царю какую-то дурную бумагу. А зачем? Какую?
По прямому, морщинистому лбу царя все чаще скатывались крупные капли пота. Руки задрожали, плечи задергались, а сапоги его, красного сафьяна с высокими каблучками, застучали мелкой дробью.
Ни один боярин, даже и сам Федор Лихачев, не посмел в эту минуту пошевельнуться. «Не падучая ли хватила царя? – так думали бояре. – Не смерть ли пришла нежданно-негаданно?»
Царские глаза медленно закрывались. И наконец усталая голова, словно подрезанная, свисла набок, плечи опустились, пальцы рук разжались. На пол, тихо шурша, белой птицей слетело письмо. Оно легло раскрытым у ног царя.
Думный дьяк Лихачев, всем телом вздрогнув, закричал:
– Бояре, государь, видно, преставился! – И тем разорвал тишину.
Бояре вскочили, загомонили:
– Как так? Как же это, бояре? Как же нам быть без царя в такое страшное время? Владычица, заступница, заступись, отврати ты горе сие великое от нас и всея Руси!
– С чего бы это сотворилось? Помилуй бог!
– Не умысел ли какой злонамеренный?
– Помилуй нас! – послышались в палате басистые, тонкие, хрипловатые, приглушенные боярские голоса.
Подошли ближе. Стоят. Смотрят. Глазам не верят. Молчат.
– Дозволь, боярин, слово молвить, – послышался тихий и спокойный голос.
– Молви, – сердито и шепотом сказал Лихачев.
Есаул Порошин подошел поближе к боярину. Стройный, крепкий, молодцеватый.
– Следовало бы окропить государя свежей водой, – сказал он, – и дать крепкого вина.
Федор Лихачев с двумя высокими дьяками и с двумя рындами метнулись в соседнюю палату и принесли оттуда большую серебряную чашу со свежей водой. Принесли и малую золотую чашу с церковным вином. Стали кропить царя водой, поить вином. А бояре тем временем уже с любопытством кружили возле таинственной бумаги, лежавшей на полу. Никто не решался поднять ее, только глядели, затаив дыхание, словно на горящий фитиль перед бочкой с порохом.
Царь медленно открыл мутные глаза, с трудом выпрямился, положил вялые, непослушные руки на подлокотники. Большим шелковым платком, который он сам достал из кармана, вытер мокрое лицо и лоб. Силы медленно приходили к нему.
– Не угодно ли царю нашему батюшке пойти в опочивальню? – виновато сказал Лихачев.
– Не угодно! – раздраженно сказал царь. – В такое время на Москве почивают только бездельники. Поди-ка сам в опочивальню. Доопочивались! А все из-за кого? – передохнув, продолжал царь. – Из-за тебя. Ты все почиваешь в своих хоромах, квас не в меру пьешь, а дел государевых мало справляешь и мало знаешь.
– Царь-государь…
– Молчи, душа черствая! Знаю наперед, что скажешь. Молчи… Из-за твоего упрямства и лентяйства опостылел ты мне. Из-за твоего опохмеленья квасом да твоего неумеренного опочивания затянулось дело с Азовом. Думный дьяк, печатник!
Царь покачал головой.
– Царь-государь! Да я же… Помилуй…
– А помолчи! Дело с казаками затянул, а которая бумага пострашнее попадется в твои руки, ты мне ее сразу и суешь, не подумав! Оправдаться хочешь! Тут, боярин, не оправдаешься. Всем государством вряд ли когда оправдаемся. В опочивальню? В тюрьму бы тебя кинул, да время лихое… Милую…
Царь тяжело дышал.
Бояре сумрачно глядели на царя, на Лихачева, на Наума Васильева.
– Чего глазеете? – устало спросил царь. – Спрыснули водицей и успокоились? Притихли? Видно, оттого, что я еще сижу здесь, на царском троне? В гробу-то я полежать успею. Опьянили царя, стало быть оживили. Хвала вам, бояре верные! – с насмешкой сказал царь.
– Царь-батюшка, помилуй, – прехитростно и преслащаво заговорил боярин Милославский.
«Ох, лисий хвост, ох, волчий рот! – подумал царь, прищурив левый глаз. – Сейчас пойдет крутить, вертеть, опутывать».
– Мы рады тебя видеть, великий государь, в полном здравии. Дозволь узнать, что писано в письме?
– В письме все писано: от аза до ижицы!..
Сухощавый, остроносый дьяк Василий Атарский изогнулся, протянул тонкую руку к письму. Эта рука наделала дел много и в Москве, и во многих других городах. В лысоватой голове дьяка бродили хитрые мысли, а рука его выводила на бумаге тонкие узоры. Умен Атарский. Пронырлив, сметлив, красноречив Атарский. Учен грамоте он пошибче всяких чинов и родовитостей. Задумает что дьяк Лихачев, а Атарский уже обо всем дознается, пронюхает все.