Бобров кивнул, но говорить ничего не стал – стыдно стало говорить сейчас Николаю, что этому полю злая воля Дунаева недобрую службу сослужила.

Но Артюхин не спеша поднялся, с брюк отряхнул прилипший песок, взял Женьку за плечо, подтолкнул вперёд.

– Молчишь, удивлён? Я тоже, когда эти строки прочитал, поразился – значит, и раньше люди задумывались, как спасти землю, как сделать, чтоб на ней урожай тучный был. Кстати, Васильчиков первый в нашей округе свёклой начал заниматься, сахарный завод построил. Ты знаешь это?

– Знаю.

– Ну, а коль знаешь, дальше пойдём. Я тебе ещё несколько причин, почему здесь ветровая эрозия взыграла, назову. Главная – беднеет земля. Когда Василий Васильевич Докучаев впервые в Каменную степь приехал в 1892 году, чернозёмный пласт имел до четырнадцати процентов гумуса.

– Это я знаю. А что дальше делать?

– Что делать? – переспросил Николай. – А вот давай на луговину выйдем, присядем, и, если тебе интересно, я разговор продолжу…

Они чёрное несчастное поле пересекли, как раз к южному склону вышли, где раньше сад был. Теперь здесь люцерна первые цветочки выбросила, отливает светлой зеленью, а дальше к ручью – луг цветущий таволгой подёрнут, точно снежные хлопья по зелёному ковру разбросали. Они пересекли люцерну, и Николай серый в крупную клетку пиджак сбросил на траву, предложил:

– Садись!

Приятно было опуститься в это мягкое, как перина, разнотравье, даже сейчас, в жаркий полдень, благоухающее неповторимым ароматом. Тепло набрало силу, жгло лицо, но и от стыда горели щёки. Чувствовал Бобров свою причастность к этой вине перед землёй.

– Ну, я продолжить хочу, – Николай руку положил на колено Боброва, присевшего рядом. – Вывод один – надо не только сохранить плодородие, но и наращивать. А как это сделать? У нас в сельском хозяйстве слишком много экспериментов. Каждый знатоком себя считает. Вот, скажем, сталь варить или машины строить – не всякий возьмётся, сдержанно себя проявляет – не под силу такое, а на земле работать, хлеб растить – тут каждый горазд, готов по любому поводу рассуждать, себя специалистом считать. Это нас и губит. Была травольная система – побоку. Вильямс – плохой человек, внедрили пропашную систему – всё с ног на голову поставили, теперь от этого ушли, но и к наращиванию плодородия не подступились, наоборот, процесс обеднения земли продолжается.

– Так вы, учёные, молчите об этом! – не выдержал Евгений Иванович.

– Правильно… – Николай на какое-то мгновение замолк, потом продолжал: – Правильно… Мы об этом нечасто говорим. А знаешь, почему? Тем, кто нас слушает, эти слова не всегда по душе приходятся – и в первую очередь руководству. Вот давай конкретно твоё хозяйство возьмём. Сколько паров у тебя сейчас?

– Восемь процентов от пашни…

– А это много или мало?

– По научной системе земледелия…

– Ты подожди, скажи, сколько сегодня может колхоз внести навоза, удобрений на гектар? Тут надо это в первую очередь в расчёт брать. Что из того, если земля хорошую заправку не получит? Просто вхолостую прогуляет. Наш институт провёл эксперимент – десять тонн навоза на гектар при правильном внесении только плодородие сохраняет на один год, а больше – уже идёт наращивание плодородия. Вот и считай: тонн сто – сто пятьдесят навоза надо вносить, чтобы в срок ротации плодородие сохранить. Начинаешь с агрономом говорить – нет столько навоза в хозяйстве, животноводство слабо развито или хранение плохо организовано, одним словом, дорогой Евгений, куда ни кинь – всюду клин.

– Но во времена Докучаева степь сама плодородие накапливала?

– Правильно, накапливала, потому что веками не распахивалась, ковылём порастала. Разве можем мы сегодня себе такое позволить?

– Что-то ты мрачную картину нарисовал, – чуть слышно промолвил Бобров.

– Рад бы что-нибудь приятное, как конфетку в розовой обёртке, преподнести, да ничего не попишешь, такая грустная история получается.

– Выходит, мы сами кругом виноваты, рубим сук, на котором сидим, вредительством занимаемся?

– Ну так, наверное, сказать нельзя. – Николай грустно усмехнулся, передёрнул плечами, – просто иногда не хватает времени всё продумать. Век бурный, вот мы и спешим на всех парусах со временем в ногу. А о завтрашнем дне, о том, что, как эстафету, будущему поколению сдадим, не задумываемся.

А ведь многое можно сейчас делать – и органику производить за счёт соломы, торф вырабатывать для пополнения питательных веществ, и многое другое. Помнишь, в нашей деревне после войны в пойме реки торф добывали.

Евгений Иванович вспомнил, что, когда он ещё пацаном был, матери помогал этот липкий торф из ямы вытаскивать, по выгону на просушку раскладывать, только когда это было? Теперь, поди, никого и не заставишь этим грязным делом заниматься.

– Ты, вижу, усмехаешься. – Николай достал сигареты, прикурил в ладошку. – Скажешь, ветряные мельницы изобретаю. Но другого выхода я не вижу пока. Ты агроном-практик, вот и подумай, как лучше сделать. Тут рецепты готовые дать трудно, потому что лекарств для земли пока мало человек придумал. А что она в лечении нуждается – ты в этом сам убедился сегодня. Вон оно, поле, – как нож в сердце, чернотой глядит.

Николай поднялся, пиджак отряхнул, предложил:

– Ну, давай по другим полям проедем, поглядим, ладно? А то тут душой изойдёшь.

…Они обедали в колхозной столовой часа через два. Николай лихо орудовал ложкой, – видать, проголодался, а Бобров через силу проглатывал пищу, хоть с утра во рту маковой росинки не было. Вон он, Николай, наяривает сосредоточенно, и, наверное, не догадывается, что сегодня на многие дела глаза ему раскрыл, как нерадивого школьница воспитывал, учил уму-разуму, как на земле жить так, чтоб будущим поколениям за него не совестно было. И вдруг и в Николае злоба вспыхнула, тугой комок к горлу подкатил – не продыхнёшь. А что ж они, учёные, на которых государство деньжат не жалеет, помалкивают, вот словно эти щи молчком хлебают? Тоже, наверное, вдаль заглянуть лень или вслух сказать трудно? Спросить?