Бобров поднялся, нашёл в шкафу записи Белова, черновики статьи, передал Николаю. Тот углубился в чтение, шевеля толстыми, обветренными губами, потом поднял голову:

– А кроме областной никуда не посылал? – Нет.

– Ну и зря. За убеждения надо бороться…

– Он уже поборолся, – грустно усмехнулась Лариса. – Это ему дорого стоило. Почти два месяца на больничной койке провалялся.

– А я не сдамся, – твёрдо сказал Николай. – Буду сражаться, как Николай Иванович Вавилов…

– Постой, постой. Но ведь Вавилов – враг народа. Его и при Хрущёве не реабилитировали, значит…

– У нас, Женя, – усмехнулся Николай, – всяк, кто мыслит по-своему, свой багаж в голове имеет – обязательно враг. Вот и нас с тобой небось такими считают. А мы – обычные люди, только сердце за родную землю острее болит. Ну, давай ещё маленькую хлопну да поеду – к вечеру дома надо быть…

Партийный комитет занимал в сельскохозяйственном институте три кабинета на третьем этаже главного корпуса. В последнем, комнате для заседаний, просторной, полукруглой, стояли столы со стульями, как в аудиториях, а в самом торце возвышался массивный, чем-то напоминающий огромную лодку стол с примыкающим к нему столиком для председателя. Три больших окна делали кабинет необычно просторным, светлым, и Николай вдруг почувствовал себя каким-то маленьким и жалким. Он ощутил, как тело обдало горячим, точно банным, теплом, а в ушах словно тоненько и печально зазвенел колокольчик.

Кабинет наполнялся людьми. Они входили оживлённые, общительные, шумно рассаживались, делая вид, что не замечают Николая, хотя большинство этих людей Артюхин знал хорошо, как и они его. Вот протиснулся в дверь профессор кафедры земледелия Иван Степанович Мищак, высокий, хмурый, с глубокими морщинами, со следами ожогов на лице. Во время войны Мищак был танкистом, несколько раз горел, и эти белёсые пятна – как пожизненное клеймо фронтовых лет. Может быть, это наложило отпечаток и на его характер – несдержанный, вспыльчивый.

Рядом с Мищаком шёл доцент Мартынов, веснушчатый, курносый коротышка, известный в институте тем, что через каждые два года он разводился со своими новыми жёнами, и разводы эти всегда сопровождались шумными скандалами. Впрочем, всякий раз Мартынову удавалось выходить из этих передряг, что называется, сухим; его отставные пассии успокаивались и мирно ретировались, а Николай Петрович отделывался очередным выговором «за аморальное поведение».

Вошёл заведующий кафедрой физколлоидной химии Днепров, статный, широкоплечий красавец с васильковым взором. В обычные дни он всегда был приветлив с Николаем, непременно заговаривал о футболе – Днепров слыл страстным болельщиком, мог на память назвать добрую сотню фамилий отечественных и зарубежных игроков, выдать точную информацию, когда, кто и на какой минуте забил гол, – но сегодня прошёл мимо, даже не поздоровался, будто не заметил. Видно, плохи твои дела, Артюхин, – с невесёлой усмешкой подумал Николай, глядя, как важно, словно жених, прошествовал и осторожно опустился на свой стул Днепров.

Наконец в кабинет вошли члены парткома и шумно расселись, разговаривая, однако, вполшёпота. Кухаренко поднялся, застегнул пуговицы распахнутого пиджака, словно отрубив этим жестом всё неофициальное, и заговорил сухим, нудным голосом о том, что на сегодняшнем заседании парткома планируется рассмотреть информацию отдела науки и учебных заведений обкома партии о положении дел на кафедре почвоведения и земледелия.

Как и ожидал Артюхин, никто не возразил, только Мищак что-то буркнул под нос, но Кухаренко стукнул карандашом по графину, и в кабинете опять воцарилась тишина. Из-за первого стола поднялся инструктор обкома Неугодьев, румяный, с аккуратной причёской, – Артюхин вдруг подумал, что портреты таких вот молодцов с приглаженными, точно склеенными волосами, вывешивают в окнах парикмахерских, – и заговорил хорошо поставленным, артистическим голосом:

– По поручению секретаря обкома партии товарища Безукладова наша комиссия, – он жестом показал на трёх сидящих рядом молодых людей, – две недели изучала положение дел на кафедре почвоведения и земледелия. Нас, сами понимаете, интересовало всё – и состояние преподавательской работы, и научные разработки учёных кафедры, и морально-политическая атмосфера в коллективе. Должен сказать, что объём работы комиссией был проведён большой – мы посещали лекции и практические занятия, присутствовали на заседаниях кафедры, досконально изучали протоколы предшествующих обсуждений, наконец, встречались со студентами и преподавателями, знакомились с результатами исследований. Столь большая работа даёт нам все основания сделать принципиальный вывод – на кафедре сложился хороший коллектив учёных-экспериментаторов, способный решать большие и сложные задачи, поставленные партией перед нашим сельским хозяйством…

– Тогда зачем же собрали? – буркнул Мищак.

– Прошу соблюдать тишину! – Кухаренко опять застучал карандашом по графину и недовольно оглядел зал.

Неугодьев сделал паузу и снова заговорил. Учат их, что ли, там в обкоме специально, подумал Артюхин, или должность накладывает отпечаток? Вроде обычные, даже штампованные фразы говорит Неугодьев, но в каждом слове ужасная значимость и весомость. Сейчас он вещал о том, что в период развитого социализма наше сельское хозяйство обретает новое дыхание на основе концентрации и специализации, углубления интеграции и повышения плодородия за счёт мелиорации…

Николай слушал, и ему казалось, что в ушах стоит треск, что не человек это всё говорит, а пулемётно тарахтит старый мотоцикл.

Наконец, закончив свои позитивные пассажи, Неугодьев заговорил об Артюхине, о том, что, вместо того, чтобы своими научными разработками способствовать расцвету села, решению Продовольственной программы, некоторые учёные изобретают особые концепции, граничащие с мальтузианством, на каждом перекрёстке кричат об убывающем плодородии…

Николай напрягся, подался вперёд. А Неугодьев продолжал уже разгорячённо и зло: