— Прелестная барышня, — бормочет Мати. Марет до того полна собой, что даже не слышит этого странного малого. Но «прелестная барышня» получилось чисто, хорошо бы и дальше так! Мати глотает. С трудом, мучительно. — Может, прогуляемся немножко? — Мати подходит к Марет — Маре, останавливается перед ней. Марет все еще не замечает его, субъект с торчащими усами для нее пустое место.

«Юпитеры» трещат, это же форменный шабаш ведьм — поджаривают анонимщика, отвергнутого заику.

— А не свить ли нам гнездышко? — Мати слегка заикается. Он пытается изобразить глупую улыбку, но губы одеревенели, хоть руками их разжимай.

Теперь холодноватые голубые глаза оглядывают жалкую фигуру офицера. А на губах играет нечто вроде усмешки — действительно, было же время, обсуждали устройство гнездышка. Неужели? Просто не верится…

— Стоп, Марет, — говорит Мадис. — Ты витаешь где-то в облаках, конечно, там ты и должна пребывать, но все же перед тобой этакий комичный красавчик, и ты, хочешь не хочешь, замечаешь его. Реагируй живее!

«Что это Мадис сказал? Красавчик… В кругу зевак кто-то прыскает. Ну конечно, издеваются, смеются! И съемку остановили, разумеется из-за меня», — думает Мати.

— А ты посмелее, старик! — по плечу Мати хлопает невыносимо фамильярная рука, хлопает с отвратительной клоунской наглостью. Та же рука, что Марет ночью… Нет, не думать, не думать об этом! Пожалуйста, папа, поставь пестрый парус… — Еще раз! Мотор, камера! Пошли!

И опять из темноты выскакивает Реэт.

— Дубль два!

Мати чувствует себя затравленным зверем, которого гонят собаки. Сейчас они вцепятся зубами в ноги… Мати хочется скрыться в темноту, хочется убежать отсюда! Но надо продолжать, идти дальше. И он начинает:

— Прелестная барышня, может быть, прогуляемся немножко?

На этот раз Марет первая бросает на него взгляд. Ироничный взгляд. «Ты написал это мерзкое письмо, — можно прочесть в ее глазах, вернее, Мати кажется, что можно прочесть. — Заика, тряпка, сума переметная! Постельная принадлежность, которую можно взять напрокат!»

— Устроим себе гнездышко, — бормочет Мати. Опять кто-то смеется. Краем глаза Мати видит, как Мадис жестом требует тишины. Он словно впавший в экстаз дирижер, чья палочка повелевает: «Скрипка и медь, молчите! Сейчас слушаем гобой, нельзя упустить ни одну ноту из его заикающегося соло!» Маре усмехается, вскидывает голову и просто смотрит куда-то вверх. Яркий свет вырисовывает мягкую, но самодовольную линию ее подбородка. Тонкий пушок — на ощупь подбородок напоминает персик… Но при этом он жесток. После недолгого размышления римские матроны, обладательницы таких подбородков, поворачивали ладонь большим пальцем вниз, что означало: смерть поверженному гладиатору!

— Улыбайся, Мати! — шепчет Мадис. — Маре, проходи мимо него! — Мати остается позади. — Мати, несколько шагов вслед за ней!

Мати делает несколько неловких шагов. Каблуки удаляющейся Маре оставляют ямки на песочной дорожке.

— Стоп! — «Юпитеры» гаснут. Впустую, впустую, опять не получилось, чувствует Мати. Хочется бросить все это, но он послушно возвращается к Мадису. — В этот раз было хуже, — говорит тот. Он обращается именно к Мати. — Попробуем еще! — Он наклоняется и тихо добавляет: — Ведь ты же спишь, голубчик. Тяпнул, что ли? Ну что ты, дружище, не робей!

— Ничуть я не робею, — бормочет Мати и пытается улыбнуться.

— Я не знал, что ты так сильно заикаешься, — тихо говорит Мадис, — да ты не стыдись этого, это не имеет значения!

«Давай, давай, терзай меня. Небось уже сделал выводы из моего письма, — думает Мати с неожиданной злобой. — Хорошо смеется тот, кто смеется последний…» Но вслух он говорит:

— Ах, это не имеет значения?.. Ну и хорошо… тогда попробуем еще разок.

Из темноты опять возникает Хелле.

— Да ты же совсем взмок, Мати. Погоди, приведу тебя в порядок! — Мати дотрагивается рукой до лба. Он покрыт каким-то холодным липким слоем — это не обычный пот, а клейкий, словно бумага для мух. Хелле окунает в пудру ватку и протирает лицо Мати. Пудра пахнет приторно-сладко, дурманяще.

— Потрясный комик, — замечает кто-то из колхозных парней. Их целая ватага прикатила сюда на мотоциклах. Кое у кого на шее толстые, похожие на канат галстуки — редкостное все-таки событие, не каждый день увидишь, как снимают кино. Немного подальше столпились девушки. Они держатся поскромнее, разговаривают шепотом. Близко подходить не решаются, но и совсем в тени оставаться не хотят, вдруг случится чудо, вдруг пригласят сниматься в какой-нибудь массовке. Потому и приоделись. Обычно Мадис прогоняет зевак, а сегодня он их точно не замечает. И Мати кажется, что он знает почему: специально для того, чтобы помучить его, Мати.

— Дубль три! — взвизгивает Реэт. Конечно, ей досадно. Ей хотелось бы завалиться на солому со своим долговязым парнем, а этот недотепа Мати отнимает у них драгоценное время. А Мати уже все, все безразлично, у него больше нет сил, полная апатия вот-вот окончательно покроет его своим серым плащом. Но он стискивает зубы и идет. У него нет выхода. Есть такая жестокая игра: «Поищи пятый угол». Иногда в нее играли на школьных вечерах. Все встают в круг, одного выталкивают в середину. Кто-нибудь толкнет его, он пошатнется, отлетит в противоположную сторону, но тут же его толкают обратно. Туда-обратно, туда-обратно… Теперь «водит» Мати.