Обратившись с запросом в авиакомпанию, он нашел этому объяснение: Ирис тем рейсом так и не полетела. Из чего он сделал вывод, что она собиралась отправиться в Кито одна, — возможно, намереваясь продолжить расследование в одиночку, — но в конце концов отправилась туда следующим рейсом вместе с Маккензи и кем-то еще, скорее всего с их общим приятелем Залевски.

Напасть на их след в Эквадоре оказалось не так сложно, как он опасался. Он потратил на поиски всего несколько часов. По одному из ложных паспортов на имя Умбера они арендовали машину и сняли два номера в гостинице в Макасе. В спешке они не слишком старались замести следы. Очевидно, времени у них было в обрез.

Вот почему Вламинк ехал всю ночь напролет, чтобы добраться до провинции Морона-Сантьяго. Он вымотался вконец. Слава богу, в этом регионе кофе не слишком редкий продукт.

— В тридцать втором, — ответил ему портье.

Агент ССЦ знал испанский достаточно хорошо, чтобы вести разговор, несмотря на сильный местный акцент собеседника.

— Сейчас он у себя в номере?

Портье обернулся и взглянул на стойку, где постояльцам полагалось оставлять ключи.

— Кажется, да. Ключа нет. Позвонить ему?

— Нет, спасибо. Я поднимусь к нему в номер, у нас назначена встреча.

Видя, что перед ним европеец, портье не нашел в этом ничего подозрительного и, улыбаясь, жестом предложил ему пройти. Бельгиец поднялся по лестнице на четвертый этаж.

Все утро он напрасно пытался дозвониться Маккензи на мобильный. Впрочем, нежелание француза разговаривать с ним его не удивляло: аналитик с самого начала не доверял ССЦ. Но Вламинк надеялся заинтересовать Маккензи, рассказав ему о своих подозрениях.

Проходя по этажу, он следил за цифрами на дверях и наконец остановился перед тридцать вторым номером.

На какой-то миг он заколебался. Прийти сюда было большим риском. Возможно, он поставил на кон свою карьеру. Оставалось надеяться, что он не зря решил довериться французу, несмотря на его кошмарную репутацию.

Вламинк трижды постучал в дверь. Никто не ответил. Он постучал снова. Ответа так и не последовало.

— Маккензи, откройте! Это агент Вламинк из ССЦ! У меня для вас важная информация…

Ни звука.

Бельгиец вздохнул. Повернуть обратно? Ну нет. Слишком долго он сюда добирался, чтобы теперь отступить. Он попытался повернуть ручку. Дверь была не заперта. Тут же он сунул руку под пиджак, вытащил из кобуры револьвер и осторожно вошел.

В комнате было темно. Вламинк стиснул зубы и, держа оружие на изготовку, двинулся вперед.

— Есть тут кто-нибудь?

Света из коридора было недостаточно, чтобы осветить всю комнату, но, когда глаза привыкли к темноте, ему почудилось, что на кровати кто-то лежит. Сердце забилось сильнее. Он не привык работать «на земле» или, во всяком случае, утратил навык. Вот уже много лет, как он не попадал в такие переделки. Он неуверенно нащупал выключатель и включил свет.

От увиденного его едва не стошнило. Он прищурился и, выругавшись, отступил назад.

На кровати на залитых кровью простынях, раскинув руки, лежала мертвая женщина. Пули буквально изрешетили тело, лобная кость треснула пополам, вокруг головы все было усеяно ошметками плоти и мозга.

Вламинк сглотнул и, сдерживая дурноту, поднес руку ко рту. И снова поднял голову. Прямо над трупом к стене был наспех приклеен скотчем листок бумаги, а на нем маркером написана фраза.

От найденного мною в недрах Парижа кристалла теперь уже ничего не осталось, обломки драгоценного минерала сохранились лишь у меня и у Галеаццо Висконти. Я не знаю, что сделал со своим кристаллом ломбардец и где сегодня его образец. Вероятно, затерялся среди множества сокровищ, которыми владеет этот знатный род. Возможно, тебе это покажется печальным, но, по моему мнению, все лишь к лучшему.

Вечером 21 марта 1417 года скончалась Пернелла, и я, в моем почтенном возрасте, вскоре без особых сожалений последую за ней. После нас не останется ни детей, ни потомства. Но я давным-давно распорядился своим наследством. Мое завещание очень простое. Все наше имущество, движимое и недвижимое, останется Марго Кенель. Все, кроме кристалла. После моей смерти он отойдет не кому-то одному, а всему человечеству.

С того дня, как я спустился в колодец, мне не дают покоя последние слова Виллара из Онкура: «…Есть двери, которые лучше никогда не открывать». Со временем я стал лучше понимать их смысл. Этот человек, как то доказывает его наследие, был ученым, мудрецом, если не сказать — посвященным, и мне думается, что говорил он не впустую. Кристалл, в этом я теперь уверен, следовало оставить там, где он был, — вдали от алчности и вожделения. И сегодня, спустя столько лет, я все еще сожалею, что показал его герцогу Беррийскому.