— А вот и вернется, — говорила принцесса и не злилась на зеркальце, кладя его на тумбочку у постели.

Время шло, Болконский не возвращался. Неподвижно лежал он на земле и смотрел в аустерлицкое небо. А тут и другая беда. Видно, кто-то повернул волшебное зеркальце не в ту сторону, и оно взахлеб стало рассказывать принцессе о Белоснежке.

В гневе не бросила, не разбила принцесса волшебное зеркальце. Было у принцессы незлое сердце.

— Ступай к своей Белоснежке, — сказала она.

Много лет прошло с тех пор. Принцесса стала королевой, она вышла замуж за соседнего короля, построила хрустальный дворец и украсила его живыми цветами. Брак не задался, и восставший народ прогнал короля.

Однажды, роясь в шкафу, королева подняла старое полотенце с гербами. Под ним лежало волшебное зеркальце. Оправа его потрескалась, но само зеркальце было таким же прозрачным, даже прозрачнее прежнего показалось оно королеве.

— Здравствуй, зеркальце, — засмеялась королева.

— Здравствуй, королева, — улыбнулось зеркальце.

— А где же Белоснежка? — спросила королева.

— Ее взял Бог, — ответило зеркальце.

— И что же ты делаешь? — снова спросила королева.

— Лежу под полотенцем и думаю о Белоснежке, — сказало зеркальце, и его поверхность покрылась легким туманом.

— Разве можно жить воспоминаниями? — спросила королева, вытирая зеркальце шелковым платком.

— Разве ты не видишь трещин в своем дворце? — ответило зеркальце.

Они долго молчали. Королева перевернула зеркальце, но и обратная его сторона обладала даром речи.

— Вырви себя из центра мирозданья, — сказала обратная сторона зеркальца, — и тебе станет легче. В центре мироздания — только Бог, пустота, ничто. Ничто есть Бог.

Королева поторопилась снова повернуть зеркальце.

— Отпусти меня, королева, — сказало зеркальце, — твой путь — к покою. Может быть, ты поправишь дворец и к тебе придет Бог.

— А ты? — спросила королева.

— А я пойду своею дорогой, чтобы не встретиться с Богом, через тернии — в ад, — ответило упрямое зеркальце.

— Как печальна жизнь и как прекрасна, — сказала королева.

Это был нервный предутренний сон. В нем мне захотелось поесть оладий, которые во сне я называл почему-то блинчиками. Я не стал ни к кому обращаться. Я никогда не готовил ни блинчиков, ни оладий, но решил, что в этом нет ничего сложного. Я насыпал муки и налил воды. Тут мой сон, видимо, стал крепче, и я потерял контроль над процессом в то время, когда я что-то размешивал.

После короткого провала связь восстановилась, и я вернулся к блинчикам. Но тут я с раздражением и даже отвращением обнаружил, что замес я сделал прямо в кухонной раковине. Я вырвал пробку из слива, и капля села мне на лицо как мокрая муха. Я вытер ее рукой, но продолговатый след остался на тыльной стороне ладони и, видимо, на правой щеке. Усилием сонного рассудка я достал глубокую тарелку и снова принялся что-то размешивать в ней. Этот процесс отлетел в сероватую даль, и я опять остался без вожделенных оладий.

Я обратился к матери, и уж очень быстро, почти сразу передо мной появились сложенные стопкой блины. Но это были странные блины. Это были именно блины, а не заказанные мною оладьи. То есть они были не величиной с пол-ладони (я вспомнил, что для этого белую смесь выливают на шипящую сковороду из столовой ложки). Эти были величиной со сковородку. Мать тысячу раз в детстве делала мне оладьи величиной с пол-ладони. Чего вдруг сейчас она испекла мне этих лопухов? Да ладно, какая разница? Нет, разница есть — я проиграл в количестве завернувшихся кверху чуть пригоревших ободков. А они-то и создают все понятие об оладьях. И я хочу «оладей», как называла их бабушка, а не оладий. Но я не хочу сердиться на мать во сне — ведь в жизни она умерла.

И вот она уже пригласила кого-то убрать дом. Но почему я слышу голоса? Была свободна целая бригада, и ее привезли целиком, чтобы закончить быстрее, соображаю я. Одну из работниц я вижу со своего дивана — она шваброй толкает перед собой осколки чего-то знакомого. Я напрягаюсь — понять, чего именно. От этого напряжения я вот-вот проснусь. Это осколки вазы. Но я не проснулся, и я уже слышу крики — это начальница этих работниц кричит на них. Наверное, из-за разбитой вазы, а может быть, они и еще что-то успели натворить. Не знаю, ведь я лежу почему-то на диване, а не в своей постели. И тут на диване я обнаруживаю, что я не один. На этом диване я обнимаю кого-то. Кого? Одну из работниц? Ту, что толкала шваброй осколки вазы? Она податлива, мягка, в ней нет напряжения. Но она не смотрит на меня. Я и наяву ни за что не пойду на связь с женщиной, которой я неинтересен.