Подводная лодка готовилась в первый боевой поход. Верхняя палуба, пирс и подходы к нему напоминали муравейник. Экипаж пополнял корабль боезапасом, продовольствием, топливом, водой.

Погрузочный кран поднял с пирса торпеду, развернувшись на шарнирной пятке, пронес ее по воздуху и постепенно начал опускать над палубой «Камбалы». Когда торпеда повисла в горизонтальном положении, на густой тавотной смазке отчетливо стала видна надпись, сделанная чьими-то пальцами: «Наш подарок фашистам».

— Хорош подарочек, товарищ старший лейтенант, правда? — прикрывая рукой глаза от солнца, обратил мое внимание лейтенант Глотов. Он руководил погрузкой торпед.

— Подарок достойный.

— Вы ходите как черепахи! Так воевать нельзя! — слышался сипловатый голос боцмана Сазонова. Он «подбодрял» матросов, занимавшихся погрузкой продуктов, хотя те и без того расторопно бегали со своей тяжелой ношей с пирса на лодку и обратно.

— Сазонов, мы, чернокопытные, уже готовы! — вытирая грязные руки тряпкой, язвительно подшучивал Свистунов над товарищем. — А как ваша интеллигенция?

На подводной лодке мотористов в шутку называли «чернокопытными», а рулевые и в особенности радисты именовались интеллигенцией.

— Ты сам интеллигент, — сухо отозвался Сазонов и снова переключился на рулевых. — Давайте быстрее! Неужели не видите, «черное копыто» издевается...

— Смотри, — прыснул Иван Акимович, подойдя к нам. — Мотористы опять первые...

— Как всегда, — подтвердил я.

— Пойдем со мной. — Куда?

— Начальник политотдела вызывает. Партбилет будет тебе вручать. — Станкеев дружески взял меня за руку.

В небольшом, но светлом и уютном кабинете, увешанном географическими картами, нас приветливо встретил начальник политотдела соединения капитан первого ранга Виталий Иванович Обидин. Он взял со стола приготовленный заранее партбилет и вручил мне.

— Получаете партийный билет в самое трудное для нашей страны время, — Обидин говорил быстро, энергично, — наша свобода и независимость в опасности. Вы уходите в море. Так покажите же, что мы не ошиблись, когда принимали вас в партию.

— Все свои силы и способности отдам за священное дело партии! — коротко ответил я, пожав сильную большую руку Виталия Ивановича.

— Ну как? Теплее с партбилетом? — хлопнул мне по плечу Станкеев, как только мы вышли из кабинета начальника политотдела и направились на пирс.

— Конечно, теплее.

— Дела, видно, на фронте серьезные, — он нахмурил брови. — В сегодняшней сводке опять... отступление...

— Да, слышал, — тихо ответил я, опустив голову. — Трудное время...

— Институт комиссаров снова учрежден,. — после паузы сообщил Иван Акимович.

— Ну-у? Так ты — комиссар «Камбалы»? — Выходит, так.

— Так, значит, мне нужно обращаться на «вы»?

— Как хочешь, — Станкеев пожал плечами. — По-моему, не обязательно...

— Нет, — возразил я, — совершенно обязательно. В шестнадцать часов «Камбала» была полностью готова в выходу в море. Запасы были получены, механизмы исправны, команда помыта в бане и обмундирована.

После команды «лодку к погружению изготовить» корабельный механик, лейтенант Василий Калякин, и я в последний раз проверяли готовность к выходу. Обошли отсеки, побывали на всех боевых постах. Калякин со свойственной ему скрупулезностью проверял каждый боевой механизм. Я тем временем с пристрастием экзаменовал людей по организации службы, правилам эксплуатации оружия и установок.

Дню выхода на позицию предшествовала солидная подготовка экипажа. Наши подводники сотни раз проделывали всевозможные манипуляции с механизмами и стали настоящими мастерами своего дела. И нет ничего удивительного в том, что мне и Калякину не удалось обвинить кого-либо в посредственном знании своих обязанностей, в неправильном обращении с механизмами или в отклонении от нормативных требований.

С наступлением темноты «Камбала» снялась со швартовых и направилась к выходу из бухты. Она долго пробиралась почти на ощупь, петляя вокруг многочисленных кораблей.

Всегда сияющий чистотой, весь в зелени, залитый морем света, теперь Севастополь был угрюм. Стены домов были камуфлированы: скалы и леса появились там, где их не было и в помине. Витрины магазинов заложены мешками с землей. Детей и женщин уже вывезли из города.

Пустовал Приморский бульвар, любимый Примбуль. Опустел и, улицы Ленина и Фрунзе.

И все-таки Севастополь не утратил своей красоты. Но теперь эта была строгая и немного печальная красота.

— Справа на траверзе, у берега, затопленный корабль! — доложил сигнальщик, как только мы вышли из бухты и нас начали покачивать волны открытого моря.