– Виноват, товарищ верховный главнокомандующий, – голос Бурцева предательски дрогнул, ведь перед ним стоял президент, а общаться с людьми такого ранга уроженцу небольшого уральского городка за свои неполные двадцать три года прежде не доводилось.

– Знаю, в горах вы так не прятались, – уже серьезно сказал Швецов, взглянув Олегу прямо в глаза, затем, будто для окружающих, пояснив: – Один из взвода уцелел при атаке сотни "духов", а затем участвовал в преследовании боевиков, хотя мог с полным на то правом первым же бортом вернуться в тыл. – Президент нашел взглядом отступившего в сторонку Беркута: – Он был с вашей группой, майор, верно?

Беркут удивился тому, что президент знает, кто из присутствующих здесь и чем именно отличился. Не было сомнений, что Швецов осведомлен о подвигах каждого из полутора сотен собравшихся здесь офицеров, а не только его самого и Бурцева, и это заставляло испытывать к президенту еще большее уважение.

– Так точно, товарищ верховный главнокомандующий, – подтвердил Беркут. – Он шел вместе с моей группой и был ранен, когда мы попали в оставленную отступающими боевиками засаду. Спас меня от снайпера, – добавил майор.

– Закрыть собой командира – поступок достойный, – кивнул Швецов. – Я рад, что в нашей армии еще есть люди, готовые пожертвовать собственной жизнью ради товарища. И честь сегодня не для вас, что я пригласил вас всех сюда, в Кремль, а для меня, в том, что я могу видеть перед собой настоящих героев, настоящих бойцов. Вы – наша надежда, наше будущее. Профессия солдата нынче не в почете, но пока есть такие люди, как все вы, кого я вижу сейчас перед собой, еще ничего не потеряно. И я изменю отношение к людям в погонах, позволю вам гордиться тем путем, который вы избрали. Наши офицеры, наши солдаты больше не будут знать, что такое нищета. Вы станете основой нашего общества, элитой, высшей кастой, как было в древние времена, когда воинов почитали превыше политиков, превыше торговцев и жуликов, умеющих обман прикрывать красивыми словами. Я сделаю для этого все, и от вас жду, чтобы вы и впредь служили нашей стране с такой же самоотверженностью, которая позволила вам оказаться сегодня в этом зале.

При этих словах президента Бурцев вдруг ощутил жгучее чувство стыда за самого себя. Все, о чем он думал, когда решил завербоваться в армию после срочной службы, это деньги. В бывшем рабочем поселке, а ныне провинциальном городке, где родился и вырос старший сержант, заработать было невозможно. Единственное серьезное предприятие, завод, производивший электронику для "оборонки", закрылось несколько лет назад, а на нефтеперегонный завод, где платили действительно щедро, устроиться без блата было невозможно.

И когда Олег Бурцев подписывал контракт, он верил, что поступает правильно, и он добился своей цели, заработав огромные деньги, о каких многие его ровесники, пытавшиеся найти себе занятие в родном городке, могли лишь мечтать. Служба в армии дала Олегу все, необходимое, чтобы жить в свое удовольствие, не зная нужды ни в чем, чтобы содержать семью, наконец, и потому пришла пора забыть про все уставы, про звания и должности, и вернуться к мирной жизни.

Но сейчас президент как будто бы искренне верил, что он, гвардии старший сержант, с нетерпением отсчитывавший дни, что остались до приказа о демобилизации, рисковал собой из чувства патриотизма, хотя позже, уже оказавшись в госпитале, сам Бурцев так и не смог понять, зачем заслонил майора, подставившись под огонь снайпера. Алексей Швецов, глава государства, надеялся и верил в него, сержанта десантных войск, казавшегося президенту настоящим героем. И при мысли о том, как жестоко ошибается этот сильный и решительный человек, Бурцеву просто стало стыдно, но он не выдал свои чувства ни взглядом, ни жестом.

А президенту уже не было дела до сержанта-десантника, до его душевных терзаний. Глава государства шел дальше, так же приветствуя прочих офицеров, удостоенных великой чести встретить День Победы в Кремле, так же перебрасываясь с ними ничего не значащими фразами. Это был ритуал, красивая постановка, хотя сам Алексей и пытался изо всех сил воспринимать происходящее всерьез. Но разве было кому-то важно, что привело всех этих людей в армию, что заставило их надеть погоны? Пусть то была жажда денег или самый искренний патриотизм, все одно, если будет приказ, они пойдут в бой, и будут одинаково умирать под пулями, сгорать заживо в охваченных пламенем танках, кометами мчаться к земле на подбитых самолетах.

Другие мысли исподволь вторгались в сознание Швецова, и он уже представлял себя сидящим за круглым столом в далекой Анкаре, лицом к лицу с правителем единственной державы, которой, несмотря на все старания врагов внешних и внутренних, и уступала пока великая Россия. И должно было сделать все, что в силах единственного человека, а также и то, что превыше его сил, чтобы вскоре уже заокеанские властители осознали свою слабость и уважительно склонили головы пусть не перед Швецовым, так перед тем, кто сменит его спустя совсем недолгое время.

А там, за океаном, тоже готовились к встрече с русским правителем, планируя, проигрывая один сценарий за другим, и делали это одновременно в нескольких местах наделенные немалой властью люди. Причем многие из них даже не предполагали, что кто-то кроме него самого сейчас может быть озабочен грядущими переговорами. И цели эти люди, действовавшие подчас совершенно независимо друг от друга, преследовали совершенно разные.

Реджинальд Бейкерс и Натан Бейл обсуждали предстоящую встречу глав двух великих держав в уютном ресторане на окраине Вашингтона, совмещая работу и обеденный перерыв, хотя, конечно, чиновникам такого ранга график рабочего дня был не писан. Тем не менее, расположившись в отдельном кабинете не самого дорогого, чтобы не привлекать излишнее внимание, но вполне приличного ресторана, они не забывали во время беседы оказать внимание и расставленным на столике фарфоровым тарелкам, полным источавших чудный аромат яств. Особенно старался заместитель директора ЦРУ, никогда не жаловавшийся на отсутствие аппетита.