– Какую Машу? – удивился Алексей. – Ты что, привлекаешь женщин для сыска? А как же твои принципы?

– Это не просто женщина, Алеша, – неожиданно ласково улыбнулся Тартищев, – а законная жена нашего Ивана, и к тому же добровольная его помощница. Она только что в личном составе у нас не числится, а так кого угодно изобразит, если понадобится.

– Ну ты даешь, Иван! – Алексей удивленно покачал головой. – Столько вместе работаем, хоть бы словечком обмолвился, что женат.

– Как видишь, принципы принципами, а жизнь жизнью! – развел руками Вавилов. – Вот и детишек спроворили кучу, четверо уже. Да и пятый на подходе. Маша моя на сносях. Толстая, что купчиха. Вот и пришлось под купца на этот раз рядиться. Но, скажу вам, весьма убедительно получилось. У еврейчика глаза закосили, нос вытянулся, засуетился, болезный, завертелся, словно блоха его за муди тяпнула...

– Я ведь тоже догадался, что Завадская любовница Дильмаца, – сказал Алексей сконфуженно и не договорил, махнул рукой.

– Что краснеешь, как барышня? – засмеялся Тартищев. – Наше дело сыскарское, тут не до реверансов и поклонов. Надо дерьмо съесть и на б... залезть, съедим и залезем...

– Знаешь, Алешка, ты хоть на бабе верхом доказательства добывал, все в радость, а мне как-то раз целую ночь среди вонючего тряпья под кроватью пришлось проваляться. А парочка резвая попалась. До утра забавлялись. Всю морду сеткой мне расцарапали, – расплылся в улыбке Вавилов.

Алексей сердито взглянул на него:

– Ну и циник же ты, Иван!

Тот показал в улыбке все зубы:

– Не горюй, из таких романтиков, как ты, самые отъявленные циники и получаются. – И уже серьезно добавил: – Жизнь такая штука, Алешка, что от романтических слюней в конце концов одни сопли остаются. – И, обернувшись к Тартищеву, деловито спросил: – Ну что, вести Завадскую?

– Веди! – кивнул головой Тартищев и посмотрел на Алексея: – Может, тебе все-таки уйти?

– Нет, я останусь, – решительно произнес Алексей и спросил: – Чем они меня опоили, Федор Михайлович?

– А это тебе еще один урок, Алешка, – вздохнул Тартищев и достал из сейфа плоскую фляжку Фейгина. – Никогда не пей на задании, а то ведь и без головы остаться немудрено. – Он плеснул несколько капель себе на руку и быстро растер их между ладонями. Понюхал и пояснил: – На белене водку настаивали. Твое счастье, что мало хлебнул, а то ведь и в могилевскую можно сыграть... Они наверняка так и задумали, чтоб от ненужного свидетеля после ограбления избавиться, тем более полицейского. Вот и столкнул тебя еврейчик прямо под копыта... – Он помотал фляжкой, взбалтывая ее содержимое, еще раз понюхал и удовлетворенно произнес: – Точно на белене, а еще, бывает, на чертополохе выдерживают, а пиво, я уже как-то тебе говорил, чаще на табаке или на окурках, чтобы с ног свалить... – Он вновь вернул фляжку в сейф и подмигнул Алексею: – Держись, сынку, не стоит эта тварь того, чтобы из-за нее сопли на палец мотать.

– Вы слишком плохо обо мне думаете, – огрызнулся Алексей и смело посмотрел в глаза Завадской, возникшей на пороге кабинета Тартищева в сопровождении Вавилова и казака конвойной команды.

Пышные рыжие волосы свалялись и сейчас больше походили на паклю, которой состоятельные хозяева затыкают щели между бревнами, чтобы лютые сибирские морозы не выстудили избу. Глаза казались еще более глубокими и огромными на иссиня-бледном лице. Завадская то и дело облизывала губы, и мускулы на ее лице судорожно вздрагивали всякий раз, когда ей приходилось выталкивать кончик языка наружу, видимо, он прилипал к зубам.

Она волновалась, но старательно изображала, насколько ей безразлично, где она сейчас находится и кто сидит напротив нее за столом, обитым зеленым сукном. И только этот кончик языка, торопливо скользящий по губам, эти нервные гримасы и странный, словно отблеск затухающей лампады, огонек в глазах с узкими, как у кошки, зрачками выдавали ее. И, взглянув на Тартищева, который полупрезрительно-полунасмешливо наблюдал за ее попытками сохранить достойный вид, Завадская поняла, что он догадывается об этих попытках. И тогда она высокомерно подняла голову, намеренно обошла Алексея взглядом и спросила:

– Чему обязана, господа?

– Вы, Завадская, напрасно корчите из себя знатную дамочку, – поморщился Тартищев, – я б на вашем месте поостерегся вести себя подобным образом. Для меня одинаково, что Семка-колодник с рваной ноздрей, что вы, дочь польского шляхтича, которому все отрадно, коль России накладно.

– Не смейте трогать моего отца! – с расстановкой и сквозь зубы произнесла Завадская. – Вы его мизинца не стоите!

– О, упаси, господь! – воздел руки к небу Тартищев. – Кому он нужен, ваш папенька?

Завадская не ответила на этот почти риторический вопрос, лишь окинула Тартищева мрачным взглядом, кивнула на Алексея и процедила:

– Уберите этого юного провокатора! Иначе ничего говорить не буду!

– Этот провокатор тебя от уркагана спас, а ты лаешься! – почти миролюбиво произнес из своего угла Вавилов и поинтересовался: – Ты хотя бы представляешь, что тебя теперь ожидает?

– Не смейте говорить мне «ты»! – почти прошипела Завадская, отвернулась от Вавилова и с ненавистью посмотрела на Тартищева. – Уберите своих сбиров! [46] Я требую, чтобы их здесь не было!