2. Во время встречи с Вами и с Бредли в Маастрихте 7 декабря мне было совершенно ясно, что Бредли станет возражать против того, чтобы я осуществлял оперативное руководство его группой армий; поэтому тогда я не стал обсуждать этот вопрос.

Сейчас я считаю, что Вам необходимо проявить твердость в этом вопросе, тогда как любое расплывчатое заявление не принесет никакой пользы.

3. Я считаю, что, если Вы будете просто использовать термин «координация», это не даст результатов. Лицо, назначенное Вами, должно обладать полномочиями в отношении оперативного руководства и осуществления контроля за операциями, которые последуют согласно Вашей директиве.

4. Хотел бы сказать, что Ваша директива распределит задачи и цели между двумя группами армий, расставит их по участкам и так далее.

Затем будет проведена подготовка и начнется сражение.

Именно в этот момент полномочия по руководству и контролю над боевыми действиями должны перейти к одному командующему; вероятно, Вы не сможете осуществить это лично, поэтому Вам придется назначить кого-то вместо себя. [338]

5. Я предлагаю Вам закончить директиву следующими словами: «12-я и 21-я группы армий проводят операции в соответствии с вышеприведенными инструкциями.

С этого момента все руководство операциями, контроль и координация этих операций возлагаются на командующего 21-й группой армий, подчиняющегося инструкциям, которые могут время от времени издаваться Верховным главнокомандующим».

6. Я снова ставлю перед Вами этот вопрос лишь потому, что очень обеспокоен возможностью еще одной неудачи.

Я совершенно уверен, что ключевыми условиями успеха являются:

а) использование всех имеющихся наступательных сил на северном направлении наступления на Рур;

б) создание разумной структуры командования, что подразумевает передачу руководства всеми тактическими операциями на северном направлении и контроля над их проведением в руки одного человека.

Я убежден, что невыполнение этих двух основных условий приведет нас к очередной неудаче.

7. Я буду признателен, если Вы не передадите Бредли того, о чем я писал в п. 3. Я не хотел бы, чтобы он думал, будто я запомнил ту историю и специально вернулся к ней.

Всегда Ваш очень преданный друг

Монти».

К тому времени, когда Эйзенхауэр вернулся в свой штаб и прочел мое письмо, его уже ждала телеграмма от генерала Маршалла, сообщавшего, что он видел в британской прессе критические статьи и высказывания об американском командовании. В телеграмме говорилось, что и президент США, и сам Маршалл полностью доверяют ему (Эйзенхауэру) и что назначение британского офицера для оперативного руководства или контроля над Бредли будет для Америки совершенно неприемлемо.

У меня осталось впечатление, что Эйзенхауэр не знал, что мне сообщили о телеграмме Маршалла. Эта телеграмма закрыла для меня тему «оперативного контроля», и я понимал, что не стоит и пытаться заново поднимать ее.

Мой начальник штаба, Фредди де Гинган, находился в штабе Верховного главнокомандования, когда Эйзенхауэр вернулся из поездки и читал мое письмо, приводимое выше. Они долго обсуждали поставленные в нем вопросы. [339]

Де Гинган был потрясен тем, насколько эти вопросы «взорвали» Эйзенхауэра, и он тут же приехал в мой тактический штаб, чтобы рассказать мне об этом. Именно от него я и узнал о телеграмме Маршалла. Я сразу решил «заткнуться». 31 декабря я послал Эйзенхауэру следующую телеграмму:

«Дорогой Айк,

я виделся с Фредди и понял, что в эти тяжелые дни у Вас возникло много забот. Я честно и прямо изложил Вам свою точку зрения, так как чувствовал, что Вы это оцените. Я уверен, что существует множество факторов, понять все значение которых я не в состоянии. Независимо от того, какое решение Вы примете, можете на сто процентов положиться на меня в отношении его осуществления; я убежден, что Брэд поступит так же. Мне очень неприятно, что мое письмо могло так огорчить Вас, так что прошу Вас — порвите его!

Ваш преданный подчиненный

Монти».

1 января Эйзенхауэр ответил мне:

«Дорогой Монти,

сегодня утром я получил Вашу чудесную телеграмму. Я действительно ценю выраженное в ней понимание. Искренне надеюсь, что 1945 год станет самым удачным во всей Вашей карьере.

Как всегда,

Айк».

Тем временем Эйзенхауэр работал над собственным общим планом. 31 декабря, в тот самый день, когда я направил ему свое послание, он собственноручно написал мне такое письмо: