Они пришли проверить, не сбежал ли я; чем больше я думал об этом, тем больше боялся. Я снял трубку, чтобы позвонить Ёсиоке, но не мог дозвониться. "Наверное, японцы бросили меня и уехали". От этой мысли мне тоже стало жутко.

Наконец я дозвонился до Ёсиоки. Слабым голосом он ответил мне, что заболел. Я поспешил выразить ему свое сочувствие, наговорил кучу хороших слов и, услыхав в трубке: "Спасибо, ваше величество", перевел дух. Мне вдруг сильно захотелось есть, и только тогда я вспомнил, что целый день ничего еще не ел.

11 августа, после 9 часов вечера, пришел Ёсиока. Мои братья и сестры, их мужья и мои племянники уже уехали на вокзал. Дома оставались только я и две мои жены. Ёсиока в категорическом тоне обратился ко мне и моим приближенным:

— Независимо от того, пойдем мы пешком или поедем, Хасимото Тораносукэ со священными предметами должен всегда находиться впереди. И каждый проходящий мимо них обязан отвесить им низкий поклон.

Я понял, что настало время отправляться. Хасимото с узлом, в котором хранились святые предметы, сел в первую машину. Я занял место во второй. Машины выехали из дворца. Обернувшись, я увидел в небе над Храмом укрепления основ нации языки пламени.

До Далицзыгоу поезд шел почти трое суток. Предполагалось сначала ехать через Шэньян, но, чтобы не попасть под воздушный обстрел, мы изменили маршрут и поехали через Гирин — Мэйхэкоу. За два дня пути мы ели только два раза. По дороге нам повсюду встречались обозы с японскими солдатами, которые скорее походили на беженцев… На станции Мэйхэкоу поезд остановился. Командующий Квантунской армией Ямата вошел в мой вагон и доложил об успехах японской армии. Однако на вокзале в Гирине я увидел совершенно противоположную картину. Группы японских женщин и детей с криком и плачем бежали к вагонам и жалобно умоляли жандармов разрешить им сесть в поезд…

В Далицзыгоу находилась угольная шахта, расположенная у подножия горы и отделявшаяся от Кореи лишь рекой. Я прибыл гуда 13 августа и поселился в квартире японского директора шахты, а еще через два тревожных дня Япония объявила о своей капитуляции. Ёсиока сказал мне:

— Его величество император Японии объявил капитуляцию. Американское правительство уже дало гарантию сохранения титула его величества и его безопасности.

Я сразу же упал на колени и, отбив несколько поклонов, проговорил:

— Благодарю Небо, которое охраняет покой его императорского величества.

Затем Ёсиока с грустью сказал, что командование связалось с Токио и мне предписано выехать в Японию.

— Но, — заметил он, — его величество император Японии не может дать вашему величеству полную гарантию безопасности. Это зависит от союзников.

Я считал, что смерть уже звала меня к себе.

Однако оставалось разыграть еще один спектакль. Ко мне пришли Чжан Цзинхуэй, Такэбе Токудзо, министры, советники и принесли Манифест отречения, составленный японским синологом Сато. Стоя перед группой теперь уже бывших министров и советников, я прочитал его. Точно уже не помню подробного содержания этого шестого своего манифеста, помню только, как Хасимото с горькой усмешкой вычеркнул из манифеста фразу, восхвалявшую японского императора и освященное покровительство богини солнца, — фразу, обязательно присутствовавшую во всех предыдущих манифестах.

Хасимото раньше был командующим дивизией японской дворцовой охраны, а затем президентом Палаты церемоний Маньчжоу-Го, ответственным за охрану священных предметов.

Если бы в то время я знал, что мое положение будет даже хуже, чем у Чжан Цзинхуэя и его группы, я переживал бы еще больше. Одновременно с решением отправить меня в Токио было намечено послать Чжан Цзинхуэя и Такэбе обратно в Чанчунь, чтобы сделать кое-какие приготовления. Когда Чжан Цзинхуэй вернулся в Чанчунь, он связался по радио с Чан Кайши, находившимся в Чунцине, объявил о создании Комитета по охране общественного порядка и приготовился встречать армию Чан Кайши. Они намеревались до прибытия Советской армии превратиться в представителей Китайской республики. Однако они не ожидали, что советские войска прибудут так скоро и что объединенная антияпонская армия под руководством Коммунистической партии Китая подойдет к городу, разбивая на своем пути остатки японских отрядов. Когда войска Советской армии прибыли в Чанчунь, командующий советскими войсками сказал им:

— Ждите приказа.

Чжан Цзинхуэй и его люди решили, что комитет их признан, и возложили теперь свои надежды на Советский Союз. На следующий день все марионеточные министры и чиновники явились по приглашению в штаб Советской армии, ожидая дальнейших поручений советского командования. Неожиданно для всех советский офицер сказал:

— Все пришли? Хорошо. Вас отправят самолетом в Советский Союз!

16 августа японцы узнали, что в Чанчуне произошло столкновение дворцовой охраны с японской армией, поэтому моя личная охрана была разоружена. В это время Ёсиока сообщил, что я должен ехать в Японию завтра. Я, конечно, закивал и попытался изобразить радость на лице.

Ёсиока предложил мне выбрать несколько сопровождающих, потому что самолет маленький и многих взять не сможет. Я выбрал Пу Цзе, мужей двух сестер, трех племянников, врача и приближенного слугу — "большого" Ли. Моя наложница, рыдая, спросила меня:

— А что же будет со мной?

Я сказал:

— Самолет слишком мал. Вы поедете поездом!

— А поездом можно доехать до Японии?

— Конечно, можно, — не колеблясь ответил я.

Я был слишком занят спасением своей собственной жизни, и мне некогда было думать, будет поезд или нет.