Перед глазами встает картинка: раннее утро, кристально чистый бассейн. Вспомнилось, как его чистят — подбирают каждую соринку, трут, начищают до блеска щетками. А потом, хорошенько сполоснув из шланга, заливают чистейшую воду. Вот бы кто мне так мозги прочистил. Я согласна на потерю памяти. Для чего нужны воспоминания, раз они заставляют страдать?

Бросаюсь в бар, терзаясь противоречивыми желаниями: вот бы никого не встретить по пути, вот бы встретить, кого надо. Опускаюсь на стул у стойки. За стойкой тот умник-бармен, который читал Пруста. С кинозвездой попрощаться не придется? Не увижу в последний раз ее прекрасных коровьих глаз? Как бы мне хотелось, чтобы она протянула мне бумажку с номером своего телефона и сказала: «Мне бы очень хотелось повидаться с вами, когда мы вернемся на родину. Если, конечно, вы не против!» Но я знаю, что она этого никогда не сделает.

А известный писатель и его любовник — их я разве больше не хочу видеть? Разве я не собираюсь как ни в чем не бывало извиниться за грубости, которые наговорила прекрасному нарциссу?

Я ведь должна попросить прощения еще и у Капитана. И что? Он от этого лучше не станет.

Какая все это чушь! Почему я занимаюсь такой ерундой? Для полноты картины надо еще с Мэри Джейн дружбу наладить на прощание!

Мэри Джейн: меня трясет от этого имени, как подопытное животное от разряда тока. Мэри Джейн: тупая ледышка, оплот заурядности.

И сейчас она с ним. С ним! Она и ей подобные всегда будут предпочтительнее для мужчин, чем такие, как я. Их заурядность будет воспеваться как способность создать покой и уют. «Разве жизнь сама по себе не утомительна? — спрашивают они. — Пусть хотя бы наши женщины нас не утомляют! Пусть не нарушают наше душевное спокойствие своей неуравновешенностью! Мы не хотим спектаклей и шоу, мы хотим покоя! Самого обычного покоя. Чтобы никто нас никогда не трогал и не лез в душу».

— Еще виски, пожалуйста.

— Конечно. А закуску дать?

Вопрос задан мягко и вежливо, но я уверена: официант понял весь ужас и позор моего положения.

— Знаете, я ничего не ела с утра. Вы можете сделать мне бутерброд?

— Конечно, с чем вы хотите?

Заказываю два бутерброда. Когда ты голодный, страдать от любви тяжелее. А эти бутерброды станут подъемным краном и вытащат меня из моего болота. Но я такая голодная, что не могу дождаться, пока их сделают. В баре есть чипсы, попкорн, соленые орешки, маслины, сырая морковь… Прошу все, что есть. Бармен с улыбкой расставляет снедь передо мной. С жадностью принимаюсь жевать.

Запиваю все колой, колу — второй порцией виски.

Сижу спиной к двери. В бар кто-то входит. Гадаю, кто же это, едва не разрывая себе сердце. Возможно, это Дональд Карр. Или — принесли мои бутерброды. Нет! Ни то, ни другое. Рядом со мной возникает девчонка.

— Пошли за стол.

— Мне и здесь хорошо.

— Пожалуйста, не обижай меня.

— Хорошо, — говорю я покорно. Взяв горстку фисташек и пустой стакан из-под виски, сажусь, куда она показывает.

На ней рубашка, которая, как она говорила, была на ее отце в день самоубийства, с короткой юбкой. Усевшись на пустой стул, она принимается краешком конверта, который держит в руках, чистить грязь из-под ногтей. Ноги у нее такие белые и худые, что меня охватывает невероятное чувство жалости к ней. Бедная маленькая девочка на тоненьких ножках, я не смогла беречь тебя, не смогла подружиться с тобой.

— И зачем я только взяла сюда этот стакан? Лучше закажу еще выпить. Ты чего-нибудь хочешь? — спрашиваю я.

— Это которая по счету порция?

— Третья.

— Тебе же вредно пить больше двух…

— Со мной все в порядке. Не беспокойся, малышка.

Стоит мне выпить виски, как я становлюсь похожей на размокший от молока тост. Вот они, минуты мягкости и оптимизма. С третьей порцией виски, слава богу, приносят и мои бутерброды. С воодушевлением набрасываюсь на них. Ужасно хочу есть.

Говорю ей с набитым ртом: «Давай сейчас пойдем и сопрем афишу про карликов-акробатов. А что, в самом деле, она существует? На этом шикарном корабле может быть такая трагичная афиша?»

— Ты пьяна, — вздыхает она, а голос ее почему-то постепенно удаляется. — Ты пьешь и несешь чушь, потому что тебе в голову засела эта гадость, и ты страдаешь из-за нее.

Откладываю один бутерброд на тарелку.

— Я бродила по кораблю и случайно увидела, как горничные убирали каюту Дональда Карра. Я разговорилась с ними. Смотрю — а мусорная корзина у этого дурня полна каких-то бумажек. Знаешь, ведь о человеке можно узнать все, если порыться в его мусорной корзине. Обожаю рыться в мусоре… Так вот, порывшись в его корзине, нахожу там разорванные листки бумаги. Запихиваю их в карманы, возвращаюсь к себе в каюту, питая надежду прочитать отрывки его нового романа, ожидая найти прекрасное сокровище. Но ждал меня только образчик уродства. Собственно, что еще можно было ожидать от такого человека. Каждое его слово — позор! Когда я читала, то краснела при мысли, что мы живем в окружении таких уродов.