Павлик остановился:

— Шпионом? Какие шпионы?

Рыжий махнул рукой:

— Какие там шпионы! Впрочем, — добавил он примирительным тоном, — мне какое до этого дело? Кормят хорошо, работать не заставляют — чего еще?

Появление новичка вызвало в зале острое любопытство. Сотни глаз устремились к двери, где рядом с Бородавкой стоял белокурый паренек.

Вдруг к выходу юркнула смуглая девочка с выразительными карими глазами и вьющимися черными волосами. Не говоря ни слова, она схватила Павлика за рукав и дернула его к себе. Он смутился, покраснел.

— Павлик, не иди, она плохая, — запротестовал рыжий. — Она француженка! Жаннетта, уйди по-хорошему!

Но девочка была не из тех, кто легко отказывается от своих намерений. В ее карих глазах зажглись лукавые и насмешливые искорки.

— Проваливай, несчастный! — с нескрываемой враждебностью посмотрела она на Иоганна.

Тот не уходил. Тогда она под одобрительный смех ребят грубо оттолкнула Бородавку и потащила за собой' Павлика. Едва они успели сесть, как погас свет, и на экране замелькали первые кадры.

Жаннетта наклонилась к Павлику и на ломаном немецком языке сообщила о том, что рыжий — доносчик, дружит с гестаповцами.

— Все его бьют, но это не помогает, — пожаловалась она. — Однажды я ему чуть ухо не откусила. Думаешь, помогло? Нет. Ничуть.

— Я сразу разгадал его, — сказал Павлик по-французски.

Жаннетта взглянула на него с радостным изумлением:

— Ты тоже из Франции?

— Нет, я из России, из Советского Союза, — ответил Павлик. — Моя мама учительница французского языка. Она меня с малых лет…

Сзади зашикали. Вслед за этим раздался чей-то зычный голос:

— Жаннетта, не каркай!

— Фельдфебель Круппке, — с явным раздражением пояснила девочка и, выпрямившись, стала смотреть на экран.

Гитлер разговаривает по телефону. Цепкие, холодные глаза, большой, мясистый, слегка свернутый набок нос..

— Какой он противный! — шепчет Жаннетта.

На экране большая рука. Фюрер пишет. Буквы налетают друг на друга, громоздятся, а некоторые отскакивают в сторону.

— И почерк ужасный.

— Некрасивый, — соглашается Павлик.

Небо почернело от самолетов. На земле — река тяжелых танков. Тысячи бомб с визгом обрушиваются на разбегающуюся в панике армию. И опять Гитлер. Он садится в самолет и куда-то улетает. Красивый город. Широкие улицы, бульвары, площади.

— Париж! — У девочки задрожал голос. — Вандомская площадь…

Фюрер уже в автомобиле. Он надменно смотрит по сторонам. Его нижняя губа резко выпячена. Он разглядывает только что занятую им столицу Франции.

— Кошон! [2] — вырывается у девочки. — Гитлер — кошон. Кошон, кошон, кошон! — неистово топает она ногами.

Но и это ей кажется недостаточным. Она закладывает четыре пальца в рот, раздается пронзительный свист.

Треск в кинобудке прекращается. Вспыхивает свет. Между рядами пробирается фельдфебель Круппке. Его желчное лицо страшно.

— Вон отсюда! — шипит он, словно гремучая змея. — На пять суток в карцер!

Девочка направляется к выходу. У дверей она останавливается и, сложив руки в рупор, кричит в зал: «Гитлер— кошон! Гитлер — кошон!»

Павлика зачислили в третий взвод. Его железную койку поставили рядом с койкой Бородавки. После отбоя рыжий перелез к нему в постель и принялся его распекать.

— Я ж тебя предупредил: не ходи с ней, — ворчал Бородавка. — Фельдфебель все время на тебя косился. Знаешь, за что? За то, что ты сидел рядом с Жаннеттой. Ее уже давно собираются отправить в лагерь. Пусть попробует, как там сладко. Пусть поработает с утра до вечера на выборке породы. На шахте, Павлик, тяжело, очень тяжело. Спина ноет, пальцы распухают и вдобавок еще голоден, как собака. Бьют, подгоняют: «Шнеллер! Шнеллер, руссише швайн!» [3]