Корни с горечью читал про те времена, постоянно жалея, что родился в столь безоблачные годы. Разве мелкие стычки с разбойниками да редкие набеги герров могли сравниться с величественными завоевательными походами легендарных полководцев… Да и родился он в глуши, на самой окраине империи, совсем рядом с Великой пустыней. Давным-давно пустыня была далеко на западе, и много богатых городов находилось между ней и рекой Морей, но века три назад она начала свое неутомимое наступление на окрестные земли — шестьсот вершей за сотню лет. Только река остановила пустыню. И Хульм, некогда административный центр богатого края, превратился в заурядный пограничный городок со всеми признаками запустения и остатками былой роскоши. Когда-то по Хульмскому Тракту ходили богатые обозы, заполненные диковинными товарами далекого запада. Теперь Тракт заглох, лишь изредка пройдет какой-нибудь караван из Г'Арского оазиса, да и все, пожалуй.

Чисто символическая застава возле моста состояла из пяти солдат и десятника. Она, скорее, была лишь знаком того, что император помнит про этот глухой уголок своей необъятной империи. Но, на самом деле, правитель ничего о нем не слышал. Солдаты на заставе не знали, куда себя деть от скуки. Они играли в карты и хлестали вино, изредка фехтовали и задирались с проезжими людьми, которых за сутки проходило не более десятка. Жалоб десятник не боялся, в такой дали каждый мелкий начальник чувствовал себя императором, и в чем-то он был прав.

Корни подошел к заставе и собирался было спокойно пройти, но из караулки выскочил стражник, на ходу дожевывая кусок мяса, и перегородил путь.

— Куда прешь, переросток? — кладя руку на рукоять меча, сурово спросил он. — Не видишь, что ли? Пошлина за проезд — один серебряный империал. Так что плати и вали своей дорогой!

— Я не купец и не ремесленник, чтобы платить пошлины, — едва сдерживаясь, сухо бросил юноша. — Я Корнуэлс дар Сархар, сын Сайрона. Мой род берет начало от самого Редрига Завоевателя, более тысячи лет тому назад бросившему вызов эльфам!

— Ох, ох, ох, — покачал головой стражник. — Что-то я не вижу родового герба на твоем драном плаще.

— Это не твое дело! — огрызнулся Корни.

— Как это не мое? Откуда мне знать, что ты действительно дворянин? Может прохвост какой, решил бесплатно границу перейти. Нет, брат, не выйдет! Плати империал!

— Ладно! — Корни прикинул, что денег у него не хватит, а стражник должен пропустить, если узнает причину. — Император временно отобрал у нас герб. А теперь дай мне пройти!

— Вот уж нет, мальчик! Плати или убирайся! А за что герб-то отобрали?

— Не твое дело! — Корни начинал злиться.

— Скажешь — пропущу, — стражник хитро прищурился.

— Герб отобран несправедливо!

— Конечно, как же иначе? Что я еще мог услышать от обиженного за свой род мальчишки! Ну а все же, какова причина?

— Донос. Якобы, за измену империи…

— Ха, ха, ха! Вот те раз! Передо мной потомок славного рода изменников! — солдат весело хлопнул себя по ляжкам. — Ха, ха… Ладно, вали, молокосос! Ха, ха! Дворянин! — солдат посторонился, давясь от смеха.

Глаза Корни полыхнули огнем ярости, губы сжались в тонкую злобную линию, а брови сурово сдвинулись, отчего на гладком лбу пролегли три глубокие морщины. Его рука непроизвольно потянулась к клинкам, но он тут же вспомнил о перечне запретов, наложенных на его род. По указу императора через шестьдесят лет при соблюдении всех пунктов роду Сархаров будет возращен герб, часть земель и все титулы вместе с привилегиями. До конца срока осталось десять лет, а одним из пунктов был запрет на столкновение с имперскими солдатами в любых ситуациях. Рука Корни безвольно повисла и он, бросив испепеляющий взгляд на хохочущего стража, ступил на мост.

— Ха, ха! Щенок даже меч не может поднять для защиты своей чести! Вот уж не думал, что славный род Сархаров порождает таких трусов! — понеслось вдогонку юноше.

Корни не обернулся и даже не ускорил ход, ничем не выказывая степень оскорбления и личной обиды, нанесенной солдатом, но смертельная ненависть, которую он пытался спрятать в самые темные закутки души, все же выбивалась наружу. Она воплощалась в неестественно прямой спине, в чрезмерно четком шаге и в слишком гордо вздернутом подбородке, а еще в скрипнувших зубах и впившихся в ладони ногтях. Только он сам знал, каких усилий стоило ему сдержать себя, уйти, не ответив сталью на злобные насмешки.

Понемногу кровавая пелена ярости, заславшая глаза, тускнела и растворялась минутами. Когда Корни ступил на горячий песок пустыни, пылающая ненависть превратилась в холодное презрение и четко выраженную, расчетливую месть. Но это потом. А сейчас, отыскав глазами зеленый столб, юноша пошел на запад.

Пес, будто чувствовавший состояние хозяина, тихо трусил рядом, деликатно отдалившись на пару метров.

***

— Ты не устал, внучек? Ну…, тебе ли это и не выведать… Ладно, расскажу…