стихи
вернуться

казанова яшка
Шрифт:

пляска коленочек в темноте

на куски сумерек распадаться: прошлого много, обильно, как месячные. прятаться в петтинг, в сёрфинг, в дансинг, в тел темное липкое месиво. а мне нужно, нужно: губы и руки твои, руки и губы – всего-то малость. целуй меня учащенно. я прихожу с шатаний (читай – с прогулок), подставляю тебе прохладные щеки. и ты пахнешь так детско, что хочется стать деталькой конструктора «лего» – крути из меня робокопов. прошлого много, прошлого с именем тайным (играйся с буквами – непременно найдешь кого-то). а мне нужно, нужно: ожог от твоего вдоха, в ложбинке межгрудной. всего-то малость. целуй меня учащенно. я прихожу с голгофы (читай – с прогулок), подставляю тебе розовые от робости щеки. как впервые. как раньше. 2001/04/24

сон в шереметьево-1 на 2 дня вперед

чах-чах! заглох вертолетик. бортпроводница просит прощенья у пассажиров. в прокуренных легких я сохраняю спокойствие щена, сытное, жырное, сонное. невесомое. снова задержка рейса. красавица-стюардесса по имени, ну конечно же, маня обволакивает вниманием в багажном отсеке. разбито и сердце, и чей-то чужой чемодан. прошу прощенья у дам за столь пикантные речи. но полет невозможен без порно. (я цитирую эмманюэль) манины волосы гречневые, манино подобие спора, «эй, девушка, эй!» я лечу в тридесятое в тридевятое всеми ветрами вылощенное. то ли в вологду, то ли в вятку, а, может быть, в что-нибудь еще... я лечу чертизнаеткуда, чертизнает зачем отчего не сидится в столице? весна нагая. ах, на теплых улочках гааги белый мальчик мулатика обнимает. я ищу тебя в их счастливых ртах, в аэропортах всех стран. а твой рейс из лиссабона. (приземление мягко и благополучно) а ты хороша собою. (жду у выхода, мну ромашки в ладонях задумчиво) я тебя люблю. здравствуй. 2001/04/06

before полётик

во францию рваться, стремиться, бежать, лететь Air France’ом или аэрофлотом. в салоне такси забытый уже довезенным кем-то пиджак. париж. кто-то – за рифмой, кто-то – за музыкой, кто-то – за фото. у хэма нос в абсенте вымочен. он стар и пишет вымученно, а я давлю строчки, как сок из свежих апельсинов (вот к каким метафорам стремят нас блага цивилизации) париж. брутальностью скул каждая схожа с апексимовой. бутики лагерфельда и, дабы потрафить патриотизму, зайцева. твои ладони такие теплые, такие небешеные небесных бедствий не чуявшие ни разу. мои – холодные, крадучись, словно беженцы, ползут по перилам, тащат меня на террасу к метрвецам, к уайльду и джимми мориссону. ласковый вечер в дожде купается-моется. это париж. я учусь любить тебя до крови, серенады орать на русском под раскрытыми окнами. наш медовый месяц – безделица слаще патоки. ты красива, ты манишь коленями где-то под платьями. и к тебе возвращаясь от именитых покойников, я, как джанки, шатаюсь по нашей маленькой комнате. так глубинно в тебя влюблена, что даже надгробия не заменят мне губ твоих черного горького грога. этот город соитий останется в нас, как ребенок. но нашего сына я буду звать без прононса. 2001/04/24

на Вы стрел

в войну игрались, клюквенной кровью пачкались. у двери рая раскланивались со скрипачками и прочими, то есть – другими. из оркестрика окуджавы. как сладки небесные гимны, как приторны... снег лежалый ласкает чугун ботинка и медленно тает, льется. в войну игрались, гляди-ка: в ранах, как елка в блестках, ладони. 2001/04/24

аквапрелька

длительность дней восхитительна. хитиновой синью панциря дремлет небо. и школьники бродят стайками, глупо хихикая – в дневнике, истомой изогнут, алеет неуд. мне нравится тлеть ожиданием скорейшего потепления или даже грядущего лета. хронологически далее будут майские празднества. 2001/04/25

numero uno

я стала совсем больной. и эта рубаха в клетку, настолько новая, что даже пахнет торговлей, и кипа стихов, непомерно растущая к лету – не панацея. мои мальчишечьи голени стремятся покрыться шерстью, совсем как фавновы. я бы стала нижинским, стирала мозоли в мясо. париж остался в кишках, мерцающий фарами, слепящей периферийкой перепоясанный. я стала совсем чужой. на «вы» со своим отражением. уайльда страшные сказки в салоне лайнера. и деньги, как повод еще продолжать движение, кончаются. блекнет париж. дурманящий лай его шарманкой монмартра (причем тут фиалки, месье?) звенит между слов, между взглядов, в сочащемся между... ах, сентиментальность: соленую устрицу съев, так нежно ее пожалеть. 2001/05/11

сострижено

ссылка затянулась. белым бантом. как у первоклашки. было? было. на гитаре девочка лабала. как я эту девочку любила. нервно полоскал листву ноябрь, столь похожий на ее улыбку. и, набившись в спутницы, наяды после водки не вязали лыка, оставаясь преданными где-то в рвах парадных питерско-московских. эта девочка, в любовь мою одета, становилась трепетной и скользкой, эта девочка купалась в теплой пене. эта девочка умела жить на крышах. оттого так сладко цепенею, изредка минор ее услышав. 2001/05/12

как выяснилось – ничье

знаешь, я все же бывала в твоем париже, ласкала рыжие кудри девочки из ротонды. здесь небо много суровей, нежней и ниже, и как-то настойчивей, что ли? зеленого сыра тонны скупают в лавках юркие парижане десятки лет отмечаясь привычным бонжуром. от этого очень спокойно, хотя мне жаль их: подобное постоянство уютно-жутко. они глазеют на всех проходящих мимо, сидя в кафе, выходящих на мостовые. здесь неприлично влюбляться и быть любимой до крови в горле, до жаркой раны навылет. но, что очевидно донельзя, в почете учтивость пардон заменяет дуэли, мерси – перчатки, летящие в лица. меня никогда не учили ножам и вилкам для рыбы. зеленого чая – в пиалу, съемной квартиры холодная ванна, и спят покроватно мои любимые лица. зеленого чая – в пиалу, почти отвара. и вряд ли получится нотр даме молиться, и вряд ли получиться плакать у трапа, прощаясь. я съела париж, как отраву, немного морщась. а ты в это время – в питере. вряд ли чая, скорее – абсента, а может, чего попроще. но это неважно ни мне, ни тебе, ни спазмам желудка, которые режут на половины. ты помнишь про бога, про эти игрушки с паззлом? так вот, доигрался. Veritas только in Vino. и я его пью беззастенчиво, как в пустыне, стараясь забыться, а, может быть, стать порочней. хотя – это поза. приятным комочком стынет. предложишь абсента? а, может, чего попроще. ты знаешь. я все же бывала в твоем париже. и пусть не с тобой, это вряд ли тебя волнует. здесь небо много суровей, нежней и ниже, и как-то настойчивей, что ли? непререкаемей? ну и черт с ним. 2001/05/11