Уснул глубоко и хорошо, и во сне испытывал свое любимое ощущение – куда-то мягко плыл. А потом, сначала внутри сна, стало тормошить беспокойство. Неоформленное, неясное. Тормошило, щипало, будило. И наконец вытолкнуло в реальность, но в реальность мутную – ночную и пьяную.

Нет ничего хуже, чем не спать в таком состоянии. Я лежал, закутавшись в одеяло, и мне казалось, что за окном кто-то ходит, ковыряется в замке, требует у работников ключи от моего номера… Это было, конечно, не так жутко, как во время белки год назад, но тоже… И главное – сейчас были вполне понятны причины на меня покушаться: нарыл информации, завтра привезет в Москву и вполне может заварить серьезную кашу. Лучше всего мочкануть сейчас. Вломиться и пристрелить. Мало ли здесь бандитов и террористов.

И в голове постукивали слова: «В полдневный зной в долине Дагестана…» И представлялся я, обнаруженный завтра днем где-нибудь на задах мотеля. Труп с пулевым ранением, несовместимым с жизнью…

До рассвета болтался между бодрствованием и лихорадочной дремой, то и дело, при любом шорохе, садился, прислушивался, глотал из бутылки колючую минералку и снова валился на матрац. Сжимался.

Запиликал будильник. Я вскочил, умылся, собрал сумку. Голова раскалывалась, тошнило, бил озноб, тело чесалось от пота, но я был счастлив, что ночь кончилась. Почему-то была уверенность: днем со мной ничего не произойдет.

Так оно и вышло. Таксист довез до аэропорта, я почти без проблем (единственное, милиционеров насторожила моя электробритва, и они не только осмотрели ее, но и включили) сел в самолет и благополучно долетел до Москвы.

Когда «Ту-154» бежал по посадочной полосе, очень радовался. Не знал, сколько разнообразных проблем обрушится на меня в ближайшие месяцы.

Статью сделал за два дня. Из затруднительного вообще-то положения, – кто прав, кто виноват, все-таки до конца не определился, – вышел довольно ловко: написал небольшой врез, где в общих чертах обрисовал ситуацию, а потом пустил интервью с заинтересованными лицами.

Гендиректор остался доволен, мне оплатили дорожные расходы, прибавили к ним три тысячи; через неделю статья вышла в одном из московских еженедельников (у себя гендиректор печатать ее почему-то не стал). Условий размещения не знаю. Может, по знакомству, а может, за денежки.

Последствий, ни положительных, ни отрицательных, публикации не последовало. (До поры до времени.) Впрочем, я особо и не следил. Вскоре стало не до конфликта в Тарумовке.

Во-первых, в конце апреля Наталья стала то лично, то через Лианку, то через Максима, то даже через жену Руслана Марину, настойчиво предлагать погасить свой долг за счет моего. То есть она мне становится ничего не должна, а я ей – «всего» два лимона двести тысяч… Естественно, я отказывался. Разок даже поиздевался – сказал, что теоретически не против, она стала собирать документы, что-то где-то платила, бегала, а когда документы оказались у меня, я сообщил: такой вариант меня не устраивает. Наталья искренне, словно не было всех ее подлостей по отношению ко мне, изумилась: «А зачем я тогда тратила время? Деньги?» – «Что ж, – с издевательским сочувствием ответил я, – бывает».

Во-вторых, в отношениях с Полиной потребовалась определенность.

После моего возвращения из Дагестана она не устраивала сцен, была тиха. Но как-то грустно тиха. Конечно, я радовался, что не скандалит и не кричит, но и не по себе было от такой перемены – импульсивная, живая, и вдруг – бац! – умирающая лебедь.

С неделю я выжидал, а потом все же потерял терпение и спросил, что случилось.

– Да так… – Полина отвернулась, и в голосе послышались слезы (даже удивительно стало, как долго она их сдерживала, наверно, специально копила). – Так… Какое это имеет значение…

– Почему не имеет? – отозвался я, уже жалея, что заговорил. – Если мы с тобой вместе…

– Вместе? – Она посмотрела на меня вопросительно и, кажется, с недоумением. – Я не уверена, что вместе. Подумай сам: это ненормально, как мы живем. Уже больше чем полгода. Встречаемся урывками, я бегу к дочке… Родители меня пилят, где я… С дочкой папа, он психует…

Говорила хоть и нервно, отрывисто, но без истерики. Беззащитно как-то. И, наверное, это меня купило – я не ушел в глухую оборону, не озлобился, повторяя про себя: «Психопатка, психопатка», – а обнял ее и стал успокаивать. В плане, что и сам думаю, что так долго нельзя, но вот у меня непонятки с квартирой, подвешенное положение, но действительно нужно решать… В тот момент я очень хорошо понимал Полину: молодая женщина с ребенком, вроде бы есть постоянный мужчина, но идет месяц за месяцем, а он по-прежнему держится на расстоянии.

– Давай переедешь к нам… Ко мне, – шептала Полина. – Место есть. Будем жить в Тарасовке… Мне все равно где, я хочу быть с тобой.

– Да, наверное, – бормотал я, уткнувшись лицом в ее кудряшки; конечно, мелькнула мысль, что это будет за жизнь – вместе с ее родителями, братцем; каждое утро ползти со скоростью паралитика по Ярославке в Москву, а вечером еще медленнее – из Москвы. Но мысль эта мелькнула и пропала, заслоненная стыдом за то, что я так долго мурыжу отличную, в общем-то, девушку, и каким-то мощным, до судорог, возбуждением… Я схватил ее на руки и понес в спальню.

Секс был крышесносящий… У меня действительно подснесло крышу – снова я попался на женскую удочку; то последнее совокупление с Натальей ничему не научило.

Короче говоря, я решил, что нужно жениться. Сам себе придумывал, изыскивал аргументы, почему нужно. Я обязан, полгода прожив с Полиной; хватит мне быть одному; пора завести своего ребенка. И так далее, и тому подобные доводы, вроде бы убедительные, а с другой стороны – смешные. Смешные, потому что не имелось главного – желание (хотя и подточенное ее прошлыми истериками) быть с ней чувствовал, а вот того, что называют любовью, – нет.