Но Конлайх, в безумной надежде продемонстрировать свои способности с лучшей стороны, сделал искусный выпад мечом и хоп! В его руке оказалась рыжая прядь волос Кухулина, аккуратно срезанная с головы. На секунду, на одну лишь секунду, безумие битвы обуяло Кухулина, и не успел он сам понять, что происходит, как издал дикий рык и погрузил свой меч глубоко в тело противника.

Вокруг меня зашумели голоса: лишь некоторые слушатели видели, как это бывает, но все поголовно ощутили ужас происходящего в сказании.

— Как только Кухулин это сделал, безумие оставило его. Он выдернул меч, и кровь Конлайха рекой потекла на землю. Люди Кухулина спустились, сняли с незнакомца шлем, и тут обнаружилось, что он всего лишь мальчик, чьи глаза уже затуманились от дыхания смерти, чье лицо все белело и белело, пока солнце садилось за вязы. Тогда Кухулин расстегнул одежду мальчика, пытаясь облегчить его последние страдания. И увидел маленькое золотое кольцо на цепочке. То самое кольцо, которое подарил Уатах почти пятнадцать лет назад.

Бран приставил руку ко лбу, скрывая глаза. Он по-прежнему, не мигая, смотрел на огонь. Что я такого сказала?

— Он убил собственного сына… — прошептал кто-то.

— Своего ребенка, — произнес кто-то, — собственного ребенка.

— Было слишком поздно, — коротко сказала я. — Слишком поздно сожалеть. Слишком поздно даже для прощания, поскольку в тот самый момент, когда Кухулин понял, что он наделал, последняя искра жизни покинула его сына, и дух Конлайха отделился от тела.

— Это ужасно, — потрясенно произнес Пес.

— Это печальная история, — согласилась я и подумала, возможно ли, чтобы хоть один из них как-нибудь связал ее с собственными деяниями. — Говорят, что Кухулин внес

мальчика в дом на собственных руках и позже похоронил его со всеми почестями. Но история умалчивает о том, что он говорил и что чувствовал.

— Мужчина не может сотворить такое и просто отбросить в сторону, — очень тихо заметил Альбатрос. — Это останется с ним навсегда, хочет он того или нет.

— А что же его мать? — спросил Пес. — Что она сказала, узнав об этом?

— Она была женщиной, — сухо ответила я. — В истории о ней не говорится более ни слова. Полагаю, она оплакала свою потерю и жила дальше, как это свойственно женщинам.

— Это ведь в какой-то степени и ее вина, — произнес кто-то. — Если бы он мог назвать свое имя, с ним бы не стали драться, а пригласили войти.

— Его тело пронзила мужская рука. Мужская гордость направляла удар Кухулина. Мать ни при чем. Она хотела только защитить своего сына, поскольку знала, каковы мужчины.

Мои слова встретило молчание. Похоже, история наконец-то заставила их задуматься. После предшествовавшего смеха настроение у всех было мрачное.

— Вы считаете, я сужу вас слишком строго? — спросила я, поднимаясь.

— Ни один из нас никогда не убивал своего сына, — в ужасе произнес Паук.

— Вы убивали чужих сыновей, — тихо ответила я. — Любой мужчина, умирающий от удара вашего ножа или от взмаха тонкого шнурка, сын или возлюбленный какой-нибудь женщины. Каждый из них.

Никто ничего не сказал. Я решила, что оскорбила их. Через некоторое время кто-то встал и снова наполнил кружки элем, а кто-то подкинул дров в огонь, но все молчали. Я ждала, что заговорит Бран и, возможно, прикажет мне заткнуться и не сметь огорчать его славных бойцов. Вместо этого он поднялся, развернулся на каблуках и ушел без единого слова. Я смотрела ему вслед, но он исчез как тень под деревьями. Ночь была очень темной. Мужчины начали вполголоса переговариваться.

— Посиди немного, Лиадан, — ласково попросил Альбатрос. — Выпей еще эля.

Я медленно села.

— Что с ним такое? — спросила я, глядя за освещенный круг. — Что я такого сказала?

— Лучше оставить его в покое, — пробормотал Пес. — Он дежурит сегодня ночью.

— Что?

— Новолуние, — ответил Альбатрос. — В такие ночи он всегда дежурит. Сказал нам обоим, чтобы шли спать. А сейчас ушел, чтобы снять с караула Змея. Довольно разумно.

Раз он все равно не спит, может и покараулить.