Мать говорила, что особняк пришел в полный упадок… В комнатах царил полумрак, однако Ханако заметила, что татами совсем новые, да и весь дом преобразился, как если бы совсем недавно у хозяев вдруг появились деньги и они не жалели их на внутреннее убранство. После первого инсульта, случившегося год назад, Хана поняла, что конец близок, и начала продавать антиквару вещи из хранилища. Знала об этом только Оити. Хана сделала ремонт и даже заказала новые дзабутоны для гостей.

Ханако наткнулась на Оити в коридоре.

– Как хорошо, что вы приехали! Госпожа хозяйка постоянно о вас спрашивает. Вот она обрадуется!

Оити была лет на десять моложе Ханы, но и ей уже исполнилось семьдесят. Старушка стояла, наклонившись вперед, словно ей не хватало воздуху.

– Ничего, если я войду без предупреждения? Поговорить с ней можно?

– О да, конечно. Поболтать она любит. Давайте я провожу вас.

Две женщины вошли в комнату Ханы, расположенную в конце коридора. Бывшую гостиную переделали под спальню. Несмотря на то что на улице стояла нестерпимая жара, фу сума и сёдзи были плотно закрыты. В нос резко ударил запах больницы, хотя дезинфицирующими средствами здесь не пользовались. Крохотная лампочка отбрасывала тусклый призрачный свет. Хана лежала на боку в центре комнаты, такой темной, что невозможно было разобрать, чистые ли под ней простыни. При виде маленького сморщенного личика Ханако вспомнила мумии из музея и застыла на мгновение.

– Госпожа хозяйка, Ханако из Токио приехала, – объявила Оити.

– О? Она правда здесь? – проговорила Хана, не повернув головы.

Ханако боялась, что бабушка, как и Утаэ, спросит, почему не приехала ее мать, но эти опасения не оправдались.

– Это ты… Как мило, что ты меня навестила! – только и сказала Хана внучке, опустившейся рядом с ней на колени. – Сколько тебе, Ханако? Двадцать семь? – Взгляд рассеянный, блуждающий. – Сама ты себе мужа вряд ли найдешь. Твоя мать свято верит в то, что вышла замуж по любви, но на самом деле она попала в ловушку, расставленную для нее взрослыми. Не дело женщине заниматься карьерой и жить без мужа.

– Но я вовсе не против брака.

– Твоей матери тоже было двадцать семь, когда она родила тебя. Вся издергалась, бедняжка, даже перед медсестрами в больнице не смогла сохранить лицо. А как она кричала, как кричала, рожая такую кроху! Вот вам и заносчивые речи о свободе, и нападки на феодальные порядки. Пустое все это, одни слова. Когда она заходилась криком в родовых схватках, я поняла, что ей ни за что не сравниться с женщинами прошлого, которые стоически переносили боль. Смешно, право же!

Время не пощадило лица Ханы, но голос остался твердым. Ханако подумала, что Хане не следует перенапрягаться, и с тревогой оглянулась на Оити. Как угомонить бабушку и заставить ее замолчать?

– Она теперь все время такая, стоит только глаза открыть. Посидите с ней немножко. – Оити перекинулась парой слов с медсестрой, которая массировала ноги Ханы, и вышла.

Одна из особенностей инсульта заключается в том, что он оживляет воспоминания о далеком прошлом. Когда один слушатель уставал, Хана находила себе другого и без умолку болтала обо всем на свете. Ханако прослушала курс политической истории, узнала во всех подробностях о состоянии государства во время японско-китайской войны 1894 года, Русско-японской и Первой мировой. Ей даже сообщили, что ее мать появилась на свет ногами вперед.

– Из-за этого Фумио с самого детства выступала против нас. Родись она мальчиком, из нее наверняка вышел бы активный член социалистической партии!

– Хочешь сказать, либерально-демократической, бабуля? Не забывай, она ведь получала деньги от землевладельца.

Хана надтреснуто рассмеялась, обвисшая кожа на шее задрожала. Когда глаза Ханако привыкли к полумраку, она заметила, что бабушка выглядит гораздо моложе своих лет, а ведь ей уже восемьдесят один. Морщинистое лицо до сих пор не утратило следов былой красоты. Десны ее, правда, усохли, и вставная челюсть выступала вперед, мешая говорить.

– Может, лучше вынуть вставную челюсть, бабуля?

– О нет! Я и так старая. Без зубов совсем безобразная стану.

«Должно быть, в молодости бабушка была безумно влюблена в себя, – пришло на ум Ханако. – Она до сих пор заботится о своем внешнем виде, хоть и прикована к постели». За всю войну Хана ни разу не надела брюки и до самого конца носила шелковые кимоно с длинными рукавами.

– Фумио, отчего ты так поспешно уехала в прошлый раз? – недовольно насупилась Хана.

– Бабуля, мама не смогла приехать. Хана как-то странно поглядела на внучку:

– Это ты, Ханако?

Теперь для нее существовало только прошлое, картинки настоящего постоянно ускользали из сознания и казались какими-то нереальными.

Ханако не отходила от бабушки с самого первого дня. Заболев, Хана перестала отказывать себе в маленьких радостях и тратила деньги направо и налево, как в те времена, когда был жив Кэйсаку. Всем своим гостям она дарила подарки. Норио Кавагути, который унаследовал избирателей Кэйсаку, стал членом парламента и в прошлом году был назначен на пост государственного министра. Во время одного из его визитов Хана велела Оити передать ему пятьдесят иен на предвыборную кампанию. Она совершенно не разбиралась в нынешних ценах, а когда кто-то пытался объяснить ей реальное положение вещей, наотрез отказывалась слушать, упрямо цепляясь за свои представления.