– Скажи, где Храм прячется? И выпустим, – прижав рот к намеку на щелку, вякнул Пырей.

– Полчаса продержится, не больше, – осмотрев так и сяк холодильную громадину, равнодушно высказался питерский гость.

Из царства холода– донеслось скорее жалобное, чем грозное;

– Я таких, как ты, гнида, в Кандагаре об колено ломал!

– Ты назвал меня отморозком, – хихикнул громко, чтоб его было слышно внутри, Пырей. – А теперь сам станешь заморозком! – и оглянулся, приглашая питерского гостя вместе поржать над удачным приколом.

Питерский гость даже бровью не повел, не то чтобы улыбнуться.

– Сторожа он отпустил. Его люди приходят к двенадцати. У нас два часа форы. А больше получаса он не протянет.

– Тебе хана, если не расколешься, где Храм скрывается! – радостно сообщил сквозь большую железную дверь Пырей. Он еще прикидывал, не попробовать ли подбить коллегу пошуровать по сусекам? Но робел,

– Зря я тебя тогда из подвала выпустил, – прохрипело за железной дверью.

– Не зря! – не сдержался Пырей и пошел чесать перед обреченным инвалидом правду-матку. – Думаешь, я такой псих, что из мести тебя в льдинку обрекаю? Нет, это твой Храм – псих! Ох, вздыбится он, когда о тебе заиндевевшем услышит! Ох, пойдет дрова крушить! На горячке мы его и снимем!

– Пора. Пошли, солнышком побалуемся, – тихо и равнодушно определил питерский гость и поманил Пырея на выход.

Пырей не рискнул ослушаться. Зато трофейные часики тикали в кармане и грели мстительную душу.

«…По оперативным данным, до последнего времени в регионе действовали четыре преступные группировки. Однако в настоящее время активность проявляет только группировка под руководством некоего Сергея Храмова (отчество выясняется, словесный портрет выясняется, постоянное место жительства выясняется). Кличка – Храм. Ориентировочный возраст – 35 лет.

Изучение оставленных в разработке бумаг покойного начальника Виршевского районного управления внутренних дел Ивана Ивановича Удовиченко показало, что непосредственно перед смертью майор И. И. Удовиченко именно и занимался делом С, Храмова…»

Из докладной записки лейтенанта Яблокова на имя начальника специальной комиссии подполковника Среды.

Криминализированные будни Виршей достигли пика славы, и на городок свалилась суровополномочная ментовская комиссия, а с ней несколько оперативных бригад, наспех слепленных по всей великой Ленинградской области с бору по сосенке. Однако нефтяной комбинат пока оставался вне сферы внимания нагрянувших младших, средних и старших чинов. По территории комбината из цеха в цех шастали совершенно другой несексуальной ориентации, граждане.

Ремонтный цех был небольшой – метров сто квадратных. И на этих ста метрах громоздились токарные и фрезерные станки, и даже один зуборезный, с вертикальным валом. А еще на этих ста метрах хранились сложенные, как дрова, покрытые окалиной заготовки, свернутые бухты проволоки, перевязанные снопами стальные и латунные прутки. В общем, представитель брокерской фирмы еле нашел место, где почти не боялся измазать свой серенький плащик.

Протиснувшийся в запыленное окошко луч играл на замке новенького кожаного портфеля представителя. Больше во внешности представителя ничего блестящего и яркого не было. Этакая серая служебная мышка. Разве что глазки иногда нет-нет, да и заискрят, будто короткое замыкание в голове.

– Неправильно думаете, мужики, – вещал представитель перед бригадой ремонтного цеха. Он скопом называл всех «мужиками», хотя из семи трудяг трое были пусть и сгорбленные годами, но тетки. Он уже крепко посадил голос, потому как выступал минут сорок. – Неправильно! Сейчас наша гордость, наш нефтеперерабатывающий комбинат больше стоит, чем работает, То электроэнергию отрубят, то поставщики подляну кинут. – Представитель воровато зыркнул, как работяги слопали слово «наш» про комбинат. Прибитые жизнью тетки смотрели на агитатора сочувственно, будто на ищущего вымя теленка. Слопали и не заметили. – А все отчего? Оттого, что нет; настоящего хозяина. При коммуняках комбинат был как бы наш и как бы ничей. И толку не было, И теперь, когда его поделили, он как бы общий. То есть опять ничей. Вы ж не тупые, вы ж газеты читаете, а в газетах что говорят? Чтобы дело двинулось, нужны инвестиции. А кто ж их даст за так?

Самый старый в цеху – дед Михей, давно уже заслуживший три пенсии, но комбинат не оставивший, – окликнул агитатора с подоконника, где смолил «Приму»:

– Выходит, все это время, пока Гусь Лапчатый заправлял, мы как бы зря животы надрывали?

– Эдуард Александрович не виноват, – серьезно стал разъяснять представитель. – В восемьдесят девятом всем казалось, что стоит сказать: гоп – и все получится. Не получилось, законы экономики не позволили. Сами знаете, что оборудование устарело. Вот, например, я увидел в вашем цеху, что этот, как его, зубофязный…

– Зуборезный, – без подвоха подсказал дед Михей.

– …Спасибо. Зуборезный станок сделан в сорок втором году в Германии и вывезен в счет контрибуции. Разве можно успешно трудиться на таком оборудовании?! – спросил пришлый, искренне ища согласия в закопченном годами и трудом лице деда Михея.

– А что? – пожал плечами дед. – Хорошая машина. Надежная. Она еще всех нас переживет.

Представитель решил обминуть скользкую тропинку.

– Никто не спорит, станок хороший. – Представитель вдруг вспомнил, как у него месяц тому лопнула подвеска на собственной «тойоте». Чем не аргумент? – А вдруг какая-нибудь шестеренка полетит? Где вы ее заказывать будете и за какие шиши?