Все получило формальное разъяснение, когда он очень осторожно и не встретив ни единой живой души на отрезке шоссе, зажатом между двумя блок-постами, вернулся домой. – А у нас тут эпидемия, - сказал Дед, радостно ухмыляясь, - По сети сообщают, и пацаны услышали по радио то же самое. – Чего эпидемия? – Вроде как – сибирской язвы, - еще шире ухмыльнулся Дед. – Тут же нет скота, откуда язва? – От нас, надо полагать, мы и есть скот. Со всеми вытекающими для скота последствиями. – Я не видел ничего похожего на санитарные мероприятия. Вокруг – вооруженные быки в форме и никаких санитаров. – А чего им стоит соврать? Когда я, в лучшие времена, отдыхал в Ялте, и там случилась вспышка холеры, то весь квартал обнесли рогатками и написали – «Идет съемка». Но если врут про сибирскую язву, то, на самом деле – чума или чего похуже. И лечить будут по новым технологиям – у каждого санитара тридцать ампул в магазине, - Дед ухмыльнулся совершенно дико, - Я мочусь кипятком при одной мысли о том, что будет, когда они явятся сюда, чтобы вылечить вас. – Если мы все не сдохнем раньше. Я мочусь кипятком и плачу кровью при одной мысли о вашем палтусе. – Вашем палтусу, - расхохотался Дед, - Спорим, на вашу «бээмвуху», что ни с кем из нас ничего не случиться? – Откуда такая уверенность? – От бога, черта, от высшего разума. Вы и есть случай, это вы случаете все, что случается – что может случиться с нами, живущими на территории случая? – Вы дернули коньячку в мое отсутствие? – Как же, дернешь у вас, вы же случайно увезли его с собой. – А теперь случайно привез. Я устал от своей божественности, я жажду профилактических мероприятий и не желаю испытывать случай трезвым, несите стаканы – это приказ.

– Я чую ускорение времени, - сказал Дед, занюхав коньяк комком полусгнившей морской капусты, - Назрел переход к следующему этапу плана, я намерен ближе свести вас с Микосом. – Вы продолжаете держать в тайне ваши собственные отношения с ним, - усмехнувшись, заметил он, - И не раскрываете секрет выдавливания силы. – Я блефовал, - Дед суетливо поскреб кадык, - Секрет прост, как все гениальное и примитивен, как любое насилие, но я дал достаточно намеков – могли бы уже и сами догадаться.- Бывают разные формы насилия, - возразил он. – Это так. Но если ваши яйца зажать в дверь – никакие другие формы не понадобятся, вы и так все сделаете. – Я не смогу даже забить гвоздь с яйцами, зажатыми в двери. – Это вы так думаете потому, что вам их никогда не зажимали. На самом деле вы сможете забить десять гвоздей – за одну секунду. Или решить сверхсложную задачу – если вы мыслитель. Или написать поэму – вопя от боли. Микос – мыслитель, поэт и главный забивальщик гвоздей во Вселенной, он гениален во всем и может все, если его как следует шибануть. – Как эту беззащитность можно соотнести с предполагаемым всесилием? – Понятия не имею. Если бы я знал, что такое Микос, я бы знал, что такое Бог. Он сам есть то, что лежит в основе всех проявлений, но ни черта об этом не знает. Он изменяет свое окружение так, что оно начинает изменяться само, и никто не ведает, что творит. – Вы говорили о его способности планировать действия. – Я излагаю свое понимание так, как позволяет способ моего аналогового мышления. Но Микос – это Хаос. Мой ум налагает на него структуру, чтобы сделать возможным понимание. Но это – понимание моего понимания, а не Микоса. – Попросту говоря, вы можете сказать только то, что можете сказать чушь. – Вы верно уловили мою глубокую мысль. Ум останавливается там, где заканчиваются его структуры. Если вы намерены исследовать Хаос – вы должны заговорить на языке безумия, чтобы понять хотя бы самого себя. Давайте-ка, дербанем по стакану, и я скажу вам пару слов на этом языке, если он повернется. – Булькнула янтарная струя. – Микос, - продолжал Дед после глотка, чмока и краткой паузы на занюхивание, - Это Бог-младенец, который спокойно спал в своей колыбельке, пока не явились мы. Если его ударить – он плачет слезами силы, не ведая, что каждая из них может испепелить мучителя. Или он – старый и мудрый Бог, который миллион лет ждал в своей берлоге, когда придет старый дурак вроде меня и начнет свои пляски и ужимки, полагая это экспериментаторством. Обе версии равноценны, дерьма не стоят – выбирайте любую. – Вы – лукавый, злобный, коварный и хитрый черт, - сказал он, тщательно артикулируя слова, - Мы оба знаем, что из всей вашей болтовни невозможно выудить секрет, который вы зажали и крепко держите в своем заскорузлом кулаке. Скажите хотя бы, отчего вам взбрело в голову, что гриб – это больше, чем наркота? – А вам не взбрело? – Взбрело, - кивнул он, - Но вы не ответили на вопрос. – На этот вопрос нет ответа, - сказал вдруг посерьезневший Дед, - У меня есть прямое знание, которое невозможно выразить моим бедным и заплетающимся языком. Я несу чушь, - Дед печально усмехнулся, - Потому, что носитель не подходит для такой информации. Вы – сосуд силы, у вас может получиться лучше. Поэтому, мы сейчас примем еще на грудь, чтобы моя жопа не отвалилась от страха – и спустимся в лабиринт.

Они не успели выпить ничего, сразу после слов Деда он вдруг увидел свою жену, давно сгинувшую в лабиринте критских борделей, бросив его одного подыхать от алкоголизма на мусорной свалке. Она стояла обнаженная, повернувшись к нему лаковой задницей, и улыбалась через плечо – за ней открывалось бездонное пространство, заполненное зелеными огнями.

Она кивнула, и он, не раздумывая, как всегда, шагнул вслед за ней в пропасть, в которую она его не взяла когда-то. Теперь они были вместе, но здесь - теперь не имело никакого смысла, здесь было – всегда и нигде, на расстоянии миллионов световых лет, они вращались, прижавшись друг к другу, в потоке зеленых огней и межогненного пространства.

– Где? – спросил он с расстояния в миллионы парсеков. – В п…де, - ответил насмешливый голос ему в ухо, и когда он понял, что это ее голос, он начал избивать ее со всей ненавистью, со всем отчаянием и со всей злобой, накопившейся за миллионы световых лет в пустоте.

Она расхохоталась зеленым смехом, каждой изумрудной нотой, причинявшим невыносимую щекотку каждой клетке его тела – упавших на твердую, черную поверхность.

Здесь было холодно и пахло гиацинтом. Но он ощутил теплые руки жены на своей шее и сразу согрелся, ощутив ее запах, поверхность стала мягкой под их телами, и разгорелся теплый, фиолетовый свет.

Она легко отстранилась и села, скрестив ноги, ее голову венчала корона черных волос, ее тело было голубовато-белым, рот, соски и половые губы – цвета артериальной крови, а глаза – как медная зелень.

– Ну, хватит дутья, - сказала она и капризно шлепнула его по колену, - Почему тебе всегда плохо, когда мне хорошо? – Тебе хорошо? – спросил он. – Мне хорошо и будет еще лучше, все зависит от тебя. – Почему от меня? – Потому, что все зависит от тебя, - она подняла обе руки ладонями вверх, - Неужели ты не понимаешь? – Не понимаю. – Какой ты глупый, - она скривила синеватые губы, - Все будет так, как ты захочешь. Чего ты хочешь? – Вот это, - он показал пальцем ей между ног. Мгновенно его накрыла горячая, трепещущая, пахучая плоть – он задыхался, пульсировал, бился – и вдруг выскользнул – мокрый, скользкий, дрожащий. Перед ним была тьма. – Эй! – окликнул голос сзади. Он обернулся. – Это все, на что ты способен? – насмешливо спросила жена, - Попробуй еще! – Сгинь! – выкрикнул он – и она исчезла.

Фиолетовый свет разгорелся сильнее. – Делай, что хочешь, - сказал бесполый хрустальный голос в фиолетовом свете, - Ты есть закон. – Меня нет, - ответил он в фиолетовый свет, - Я есть смерть. – Как хочешь, - согласился голос. И свет погас.

Он висел, как муха в глыбе черного льда. Не двигаясь, прошли зоны безвременья, лед треснул хрустальным голосом, - Ты здесь?- Я здесь. – Ты не можешь уйти, потому, что некуда уходить, - сказал голос во тьме, - Смерть и жизнь – это только слова. Ты – закон слов. Ты можешь выбирать – всегда оставаясь на месте, которого нет. – Я не хочу. – У тебя нет выбора. – Почему я? – Ты прошел через завесу. – Кто такой ты? – Кто хочешь.

Медленно разгорелся теплый, янтарный свет. Зеленые волны лизали белый песок, солнце стекало по ее смугло-золотому телу, ее голову венчала корона черных волос, ее глаза были цвета моря. – Ты всегда получаешь то, что хочешь, - весело сказала она и шлепнула его по бедру. Он дернулся, как от укуса змеи. Ее глаза стали темно-фиолетовыми, - Ты не можешь не хотеть. И ты будешь возвращаться снова и снова. Потому, что сны приходят, а реальность – это вечное возвращение. Теперь ты уже не сможешь заснуть – никогда. – Она вскочила на ноги, красота ее обнаженного тела была – как удар молнии. – Никогда! Никогда! Никогда! – она высунула язык, - Катится, катится колесо! – Вокруг нее начала сгущаться фиолетовая тьма, пока не остался только белый росток ее тела, который слепящей болью пророс в его мозгу. Он закричал, крепко зажмуривая глаза.

И проснулся, скособочившись, на садовой скамейке, газета выпала из его рук, очки повисли на одном ухе – заснул на солнышке. Мимо спешили по своим делам люди, кряхтя, он нагнулся, поднял газету и, опираясь на палку, побрел домой. Ему спешить было некуда, день выдался ясный и солнечный, но на сердце было почему-то тяжко, и вдруг он вспомнил, что Юлька умерла неделю назад.

Сразу потемнело, вспыхнуло болью в груди, палка косо поехала из-под ног, и асфальт брызнул ему в лицо серыми, ватными осколками.