Шрифт:
— Я не против, — сказал Ласковин. — Готовит она хорошо! — И засмеялся.
Они вышли из подъезда, и обрадованный ветер взвил вокруг них карусель колючих льдинок.
— Надо было Петю взять, — сказал Ласковин. — А то что он голодный сидит?
— Нечего его в наши дела мешать! — отрезал отец Егорий.
— Ну а теперь, когда вы ее проверили? — поддразнил Андрей. — Блины там еще остались!
— А ты ему предложи! — усмехнулся Игорь Саввич. — Только как бы тебе самому машину назад вести не пришлось: женщина одинокая, народ вы слабый, грешный…
— Нет уж! — сказал Ласковин. — Дома поест.
В такую погоду я предпочитаю на заднем сиденье спать!
— Все-таки я к священнику здешнему наведаюсь, — сказал отец Егорий. — Завтра.
Но завтра съездить во Всеволожск ему не пришлось. Когда они вернулись, Степаныч заявил, что на завтра назначен очередной банкир-благотворитель. Днем. А вечером, как обычно, нравственная беседа с членами общины.
— А сам с банкиром не можешь? — спросил недовольный отец Егорий. И Смушко, в двадцатый, наверное, раз, терпеливо объяснил. В нем, в Григории Степановиче, банкир видит такого же бизнесмена, как он сам. Иное дело — отец Егорий. А деньги нужны. Как раз есть возможность купить шведскую экспресс-лабораторию…
— А сам, сам что — не можешь оплатить? — ворчал недовольный Потмаков.
— Могу, — соглашался Степаныч. — Но не все.
А когда в деле много солидных людей, само дело становится солидней. Да и о душах их следует побеспокоиться! Пусть жертвуют на благое дело!
Глава тринадцатая
На следующее утро Ласковин, предоставленный самому себе, проспал до девяти. Разбудило его солн-це. Спустившись вниз, он в плавках выскочил во двор и, подражая отцу Егорию, нырнул в сугроб. Но сразу же вскочил и понесся по снегу, высоко задирая колени. Подошвы жгло как огнем. Охранник из пристройки помахал рукой, показал на небо: долго спишь!
Побрившись, Андрей отправился завтракать. Столовая, построенная метрах в тридцати позади дома, открывалась в одиннадцать, но Андрея, разумеется, накормили. Женщины-повара строили ему глазки, однако явно поухаживать за «симпатичным молодым человеком» не решались (как же, правая рука батюшки!). Для Степаныча этот «интерес» был неисчерпаемой темой для шуток. Но — корректных. Пошлостей отец Егорий не любил: услышав, громовержествовал долго и свирепо.
Поварих, кстати, пытался заменить монашенками, но не вышло. Все осталось по-прежнему, и Ласковин мог рассчитывать на обед-завтрак-ужин в любое время суток. Впрочем, если кто-то из «приписанных» к столовой детишек приходил в неурочное время, за порогом его не держали, но выдавали, как правило, «сухим пайком». Всего за столовой числилось двести восемнадцать человек. И каждого кандидата Степаныч с отцом Егорием отбирали лично: лучше с толком помочь одному, чем без толку — троим.
Поев, Ласковин вернулся в дом, убедился, что никаких поручений ему не оставлено, и решил съездить на Комсомола, в зал.
— Андрюха! Блин! Душа пропащая!
— Митяй!
Ласковин не успел надеть вторую борцовку, как оказался в полуметре от пола.
— Отпусти меня, медведь гималайский! — потребовал он, пытаясь отделиться от могучей Митяевой груди. Удалось это далеко не сразу.
— Ты где пропадал, урод хищный? — закричал Митяй, продолжая тискать Андрея на манер массажиста-мануала. — Ёш тебя через коленку! Ни слуху ни духу!
Это было преувеличением. Как только отец Егорий договорился с «тобольцами», Ласковин позвонил другу, проинформировал: все путем. В целом. Увидимся — расскажу. Увиделись.
— Пошли в зал, — предложил Ласковин.
Двое «молодых», тоже переодевавшихся, развернули уши на манер пулковских радаров.
Андрей прикрыл шкафчик, не запирая (здесь не воруют), и подтолкнул друга вперед.
— Народу много?
— Наших — раз-два, и все. И шелупони человек десять. Гусь группу набрал, бабки делает.
В зале горели лампы. Хотя снаружи было солнечно, закрашенные окна пропускали свет скупо. Да и сам зал был длинный, как кишка (окна, естественно, в торце), складское помещение, арендованное сразу на десять лет по дешевке. Но оборудован классно. Зеркала, макивары двенадцати видов, тренажеры, станки для растяжки, в том числе вибрационные. Старые бойцы, из тех, что «поднялись» в последние годы кто на чем, не поскупились. Сам Ласковин тоже вкладывал пай. Сколько мог. Хотя с него никто ничего не требовал. Фиксированная плата была только у новичков. Причем у «прикладников» в три раза выше, чем у «спортсменов», хотя тренировали и тех и других одни и те же люди, а программа если и отличалась, то только антуражем. К слову сказать, Вячеслав Зимородинский брал дешевле, а обучал на три уровня лучше. Вот только Слава с разбором брал, а «международный» чемпион Гусев (третье место на турнире в Молдове, где в его весе оказалось всего четыре претендента) принимал всех. Интересовался только, куда: в прикладную, в спортивную или оздоровительную.
— И где ж ты теперь, Андрюха? — спросил, вернее, прошипел, потому что свирепо тянул ногу на йоко-гери, Митяй.
— Работаю с одним человеком. С хорошим человеком, — уточнил Ласковин. — Не из этих.
— Да? — В голосе Митяя сквозило недоверие. — А говорили: за тебя «федералка» вступилась.
— Что еще говорили? — спросил Ласковин.
— Говорили, ты у «тобольцев» полный беспредел учинил. Целый филиал бойцов раздраконил, а сам филиал взорвал к ешкиной бабушке! Ласка, блин! Мог бы и меня в долю взять: друг я тебе или нет?