Оставалось только сунуть тугую колбаску Ане: кормить. Девочка, разморенная купанием, к этому моменту засыпала, но, почувствовав губами тугой сосок, жадно набрасывалась, приоткрывая на мгновение мутные плавающие глазки, а потом вновь смыкала веки, не переставая сосать. Наедалась она быстро и отваливалась, выталкивая языком сосок, с которого продолжали стекать белые капли.

— Молока — залейся! — недоуменно сказала Аня, не ожидая такого изобилия, странного при ее хрупкости и маленькой крепкой груди.

Мало-помалу суматоха первых дней улеглась, и жизнь покатилась по распорядку, подчиненному крошечному существу. Аня приспособилась и справлялась самостоятельно, выпустив Наташу на работу из отпуска, взятого без содержания. В помощниках недостатка не было. Александра Ивановна прибывала ежедневно с точностью курьерского поезда, мама по вечерам суетилась до поздней ночи, верная Лариска вилась вьюном, больше развлекая разговорами, нежели помогая. Петя тоже был при деле: по выходным выносил коляску на улицу и добросовестно охранял ее, пока Аня не выходила с ребенком; выливал воду из ванночки после ежевечернего купания; бегал в аптеку — словом, помогал. Вот только к малышке не подходил — боялся. Однажды он осторожно, крадучись, вошел в комнату, искоса бросил взгляд поверх кроватки, над краем которой перегнулись три женские спины — массивный круп Александры Ивановны, стройные округлости Наташи и хрупкие — Ани. Неизвестно, что именно он увидел за живой стеной, но, пробормотав «пусть растет», немедленно удалился. И на трогательную процедуру купания смотреть не хотел, прятался, не обращая внимания на Наташины обиды.

Девочка, казавшаяся Ане самым прекрасным существом на свете, была удивительно спокойной, плакала редко, и не плакала даже, а мелодично выпевала а-а-а, а-а-а, начиная тягуче-низко и заканчивая тоненько-высоко; по большей части спала, так что приходилось легонько касаться круглых щечек, чтобы накормить в положенное время. Если бы ее не будили — она бы так и спала. «Соня какая-то», — сказала Аня ласково и призадумалась. Соня. Софья. Как же она раньше не догадалась! Именно — Соня. То, прежнее имя, выбранное задолго до рождения девочки, она суеверно отмела. А это, случайно найденное, оказалось точным. Итак — Соня.

Она перевернула Анину жизнь, подчинив ее полностью, изменив привычки и взгляды. Аня иначе стала относиться к матери, поняв и простив ее вечную раздражительность. Вдруг открыла для себя: «Странно, что в день рождения дарят подарки самому имениннику. Он-то тут при чем? Это его маме надо дарить цветы и подарки».

Леня вернулся, когда малышке исполнился месяц, загорелый, подсушенный морскими ветрами, поначалу показавшийся Ане не таким, каким был в ее воспоминаниях. Но она быстро привыкла к новому Лене и удивилась: соскучилась, оказывается, до беспамятства и щемящей боли в груди, и все старалась его коснуться, заглянуть в глаза, убедиться в том, что ее былые глупые мысли — паморок, туман, навеянный перекошенной психикой во время беременности.

Она с облегчением думала о том, что вот и разрешились сами собой ее сомнения, и нет никого ближе и дороже, чем этот мужественный красавец, ставший по счастливой случайности ее мужем. Он бережно брал на руки Соню, смотрел на нее просветленным взглядом и улыбался Ане. «Это моя семья. Мои самые любимые люди: Соня и Леня. Это и есть счастье», — думала она.

Леонид был радостно возбужден, наговаривал бесконечные истории, привезенные из загранки, и в такие минуты казался остроумным и значительным.

— Представляешь, пришли мы как-то в китайский порт. Ребята на берегу накупили всякой дребедени, салютов, ракет — у них там этого добра навалом. А потом вышли в открытое море и устроили пальбу, когда стемнело. Ух и красота! Одну здоровенную ракету прикрутили к носу и запалили фитиль. А она ни за что не хотела взрываться — ее ребята всяко поджигали — ни в какую. Ну, потолклись да и рукой махнули — бракованная оказалась. Бросили это дело и пошли спать. А наутро вошли в устье реки, — Леня невнятно произнес мяукающее название, — и поплыли себе потихоньку. Подошли к городу. Китайцев — тьма-тьмущая! Так и кишат: и лодки, и джонки, и катера. Только мы собрались пришвартоваться, эта дура как жахнет! Треск, шум, пальба во всю ивановскую! Китайцы как полегли кто куда! Капитан нас чуть на куски не разорвал! Досталось всем по первое число!

Аня заливалась смехом, восторженно внимая нескончаемым байкам. Она в те дни была безмятежно счастлива, наслаждаясь близостью мужа, впервые избавившись от разрушающих душу копаний и выискиваний недостатков.

Они подолгу гуляли, празднуя хрустально-прозрачную осень. Коляска тихо катилась, шурша колесами по ковру из кленовых листьев. Солнечные блики, падающие сквозь поредевшие кроны деревьев, скользили по Сониному спящему личику. Кисти рябин вздрагивали под теплым ветром и, покачиваясь, поблескивали оранжевыми бусинами. Говорили мало. Просто бродили, толкая коляску в четыре руки, изредка отрываясь от никелированного поручня, — смахнуть паутинки бабьего лета.

С утра Соня раскапризничалась. Морщила личико и жалобно пела-выпевала грустную песенку. Некстати оказалось ее плохое настроение. Не голодная и не мокрая. И температура оказалась нормальной. Быть может, ей не нравилась погода — за плотно закрытым окном хмурый ветер сеял косо ледяной мелкий дождь в черные, подернутые рябью лужи.

Аня ходила из угла в угол, укачивая крикунью. Сегодня как раз собрались проведать брошенную квартиру, сделать уборку и купить продукты. Пора уж было возвращаться — и малышка подросла, и Аня попривыкла, и Леня окончательно вернулся, собирался выходить на работу в поликлинику.