Никому неизвестно, что именно Тлала сделала с собой, находясь в другой комнате, но когда появилась оттуда, то показалась Сене вдвое краше, чем была раньше. В общем, Рабинович в очередной раз влюбился. И будь девушка не богиней, а обычной горожанкой, он всё равно нашел бы повод, чтобы взять ее с собой. Теперь оставался невыясненным только один вопрос: а захочет ли Тлала сама пойти с путешественниками? Впрочем, это уже только от красноречия Рабиновича зависело. И Сеня постарался. Всё то время, которое они потратили на ужин, кинолог сыпал перлами красноречия, извращался в остроумии и потешал гостью баснями из ментовской жизни. Все остальные в беседе участия почти не принимали. Попов спешил набить пузо, Жомов успевал выпить дозу Сениной пульке, пока тот, забыв о выпивке, кокетничал с дамой, а Горыныч завалился спать, поскольку молодым существам его возраста засиживаться так поздно за столом не полагается.

И лишь один Мурзик не сводил с Тлалы настороженного взгляда. Что, собственно говоря, и полагалось ему по штату. Во-первых, пес он сторожевой и бдительность проявлять всегда должен. А во-вторых, даже Попов знал, как неприязненно относится Мурзик к новым пассиям своего хозяина, и в его пристальном внимании к невесть откуда взявшейся богине ничего удивительного не было. В общем, все развлекались по-своему, и когда девушка начала откровенно зевать – видимо, богам и богиням тоже иногда спать полагается, – никто не удивился, что Сеня предложил ей для ночлега свою комнату, а сам устроился на кушетке в гостиной.

Кто проснулся утром первым, науке неизвестно. Скорее всего, какой-нибудь драный петух в деревне Кукуевка. Но прислуга во дворце Чимальпопоке вставала с кроватей не намного позже. Одна из таких особей, видимо, решив с утра пораньше убрать из гостиной остатки ночного пиршества, была неприятно удивлена, наткнувшись в дверях на оскаленного Мурзика.

Следом оскалился и невыспавшийся после вчерашнего Рабинович. Запустив в прислугу первым, что попалось под руки, то есть собственным ботинком, Сеня застонал, давая понять, что похмелье ментам тоже не чуждо. Более того, оно для них почти родное.

– Мурзик, принеси попить, – потребовал от пса Сеня. Тот просьбу игнорировал.

– Гад ты, а не пес, – констатировал кинолог. – Тогда разбуди кого-нибудь, кто мне воды за тебя принесет.

Пес и на этот призыв не откликнулся, всем своим видом пытаясь дать понять хозяину, какого он мнения о его умственных способностях. Пришлось Рабиновичу встать самому, констатируя по дороге к ближайшему кувшину, что пульке – дрянь, настоящих друзей в мире не существует, и тот, кто придумал утро, – форменный садист.

Впрочем, стонал Сеня недолго, поскольку сразу вспомнил о вчерашней гостье, и все мысли о том, чтобы продолжать корчить из себя самое обиженное, обездоленное и несчастное существо, тут же вылетели из головы кинолога. А как же иначе? Разве можно добиться расположения девушки, выставив себя перед ней самым беспомощным на свете мужиком?.. Собственно говоря, и такой вариант не исключался, но Рабиновичу он был не по душе. Поэтому Сеня мигом привел себя в порядок и, позабыв о головной боли, заставил слуг Чимальпопоке навести лоск в гостиной. И к тому моменту, когда Рабинович решил, что пора будить друзей, комната, в которой он провел ночь, сверкала чистотой.

Жомов, привыкший к тому, что утром Рабиновича с постели не сгонишь, страшно удивился, что кинолог в этот раз проснулся раньше его. Подозрительно покосившись на Сеню, омоновец предположил, что его друг и соратник вообще спать не ложился, но дабы не вступать в бесполезные дискуссии с кинологом, вслух озвучивать свои мысли не стал. Вместо этого Ваня вскочил с кровати и умчался принимать водные процедуры во двор замка, где еще вчера заметил бассейн.

Горыныча, которого внезапно проснувшийся педагогический талант омоновца потребовал с детства приучать к зарядке, Ваня взял с собой, оставив на попечение Рабиновича криминалиста. Попову же ранняя побудка по душе не пришлась, и он полчаса отбивался от Сени всем, чем только мог. Пытался даже заорать во весь голос, но Рабинович вовремя задушил этот сердечно-легочный порыв подушкой. И когда Андрюша понял, что спать, не вдыхая воздух, невозможно, а дышать нельзя, если рот забит подушкой, он наконец проснулся.

Похмелье, в отличие от Жомова, Андрюшу мучило в не меньшей степени, чем Рабиновича. Однако сильней похмелья был голод, и криминалист потребовал у друга, устроившего ему столь ранний подъем, чтобы тот немедленно организовал завтрак. Сеня, довольно осклабившись, кивнул на уже накрытый стол, где выпивка, правда, полностью отсутствовала. Впрочем, Попова в данный момент она и не интересовала. Измученный привычным голодом, эксперт-криминалист попытался сразу накинуться на еду, за что получил от ворот поворот. Дескать, пока не проснется единственная в компании дама, за стол никто не сядет.

– Да ты совсем озверел, садист оголтелый! – возмутился Андрей. – А если она до обеда проспит? Мне что, к тому времени с голоду умереть?

– Не умрешь. Зато похудеешь, – отрезал Рабинович. – Тебе это полезно!

Но долго мучиться Попову не пришлось. Еще до того, как Ваня с Горынычем вернулись с зарядки, Тлала выпорхнула из своей комнаты. Не обратив внимания на недовольную физиономию криминалиста, девушка ласково поздоровалась со всеми и, пролепетав что-то насчет своего любимого авокадо, в одну секунду оказалась возле стола. Попов, словно только и ждал этого момента, накинулся на еду, как изголодавшийся в московском зоопарке бабуин на вагон бананов. Правда, фрукты криминалиста не интересовали, и, прежде чем Сеня успел хоть что-то предпринять, Андрюша завладел самым большим куском мяса, и вырвать данный продукт питания из его лап не представлялось возможным.