— Сказано — и лады…

Андрей Фомич взял Леньку за руку:

— Пошли, Бубенчик.

Поезд остановился, они сошли на перрон, и сейчас же вагоны замелькали мимо них.

— Куда мы идем? — спросил Ленька, еле поспевая за бригадиром.

И хотя он доверял своему спутнику и знал, что все должно окончиться хорошо, но на всякий случай прошептал:

— Камгэс…

И все было очень хорошо до тех пор, пока не стало совсем плохо.

Ленька шагал по краю давно не ремонтированного шоссе, держась за руку Андрея Фомича, и замирал от ожидания. Куда его ведут и зачем? Неужели исполнилось его желание и его берут в дети? Он дипломатично спросил:

— Это мы куда идем?

Не дождавшись ответа, он ничуть не обиделся. Кругом возникало так много всякого невиданного и занимательного, что заглядывать в будущее было просто незачем.

Он не стал переспрашивать, куда его ведут и зачем, потому что это и есть самое захватывающее, когда ты идешь по незнакомой дороге и когда впереди — неизвестность!..

Дорога, по которой идешь впервые, — самое удивительное зрелище. Ленька никогда не видел столько машин зараз. Он даже и не знал, что существует такое множество различных автобусов, грузовиков, легковушек. Они неслись навстречу друг другу, подпрыгивая на выбоинах и коротко огрызаясь пронзительными гудками.

Ленька только и успевал вертеть головой да задавать вопросы, на которые Андрей Фомич не успевал бы отвечать, если бы даже и захотел. Но Ленька не особенно нуждался в ответах и объяснениях. Как и всякий выросший в детском доме, он привык до всего доходить своим умом и сам отвечать на свои вопросы.

Андрей Фомич так был занят своими мыслями, что смысл Ленькиных вопросов не доходил до его сознания. Он слышал только звонкие выкрики, то вопросительные, то восторженные, и они мешали его мыслям не больше, чем разноголосый птичий перезвон.

Так бы они и добрались до дома, если бы над самыми головами не пролетел самолет и если бы он не опустился где-то совсем близко, вот за теми холмами. Тут уж Ленька совсем зашелся:

— Так что же мы не бежим туда?! Это вы там и живете? Где у него посадка? Такой здоровый, что я оглох. А вы? Как это он летает?

— Вот что, — строго сказал Андрей Фомич. — На все твои вопросы чтобы ответить, надо Малую советскую энциклопедию с собой таскать.

И сейчас же последовал вопрос:

— А это что: энкло… — Ленька рассмеялся: — Такое слово, что и во рту не умещается. Что это такое?

— Десять книг со всякими словами.

— А десять это что, мало?

— Для тебя не хватит, я думаю. Ну вот и пришли.

— Эх, какой дом смешной!

— Это барак.

— Барак? А я думал, гусеница. Такой длинный и тонкий. У нас на даче этих гусениц полно. Только почти все они зеленые. А это что: цветы или деревья?

— Это мальвы. Цветы. Очень хорошие.

— Красивые, — согласился Ленька, — до самой крыши. Это их насадили или сами выросли? А как же их нюхать? Это для великанов цветы?

— Вот что, — решительно сказал Андрей Фомич. — Пошли!

И протянул руку. Ленька с готовностью вложил свою горячую ладошку в эту большую надежно-жесткую ладонь.

— Пошли! — звонко выкрикнул он и решительно переступил невысокий порог. В прохладном тамбуре он все-таки прошептал на всякий случай: — Камгэс!..

Они очутились в очень длинном коридоре, освещенном двумя или тремя тусклыми лампочками: желтенькие спиральки в пыльных пузырьках не столько светили, сколько нагнетали таинственный полумрак.

Какие-то плохо различимые вещи, беспорядочно громоздясь, жались по стенкам, оставляя посередине неширокую извилистую тропу, пробраться по которой безнаказанно мог только коренной житель барака, хорошо знающий все выступы и коварные углы.

Разные тут были вещи: и отслужившие свой срок, но которые жалко выбрасывать; и еще вполне пригодные, но не умещающиеся в тесных комнатах; и совершенно еще новые, заботливо укрытые потертыми половиками и старыми одеялами, — вещи, купленные для новых, будущих квартир.

— Ух ты! — с восхищением и некоторой робостью воскликнул Ленька. — Как они тут…

Конечно, все эти вещи только притворяются такими смирными. Это они днем такие. А по ночам или когда в коридоре никого нет, они тут, наверное, такое вытворяют! Шляются по всему коридору, кувыркаются, уродливо кривляются, прыгают. А матрас этот, кряхтя, слезает со своего гвоздя и тяжело пляшет, тренькая пружинами. Но как только послышатся человеческие шаги, все разбегаются по местам, вскакивают на гвозди и крючья, кое-как пристраиваются как ни в чем не бывало. Сами люди ни за что не сумели бы так причудливо разложить свои вещи.