Тогда же престарелого господина и озарила мысль, что эта женщина обладает всем необходимым для поддержки его собственных талантов и для гарантии успеха фирмы. Уже через неделю он представил ее персоналу "Ф и Ш" как своего советника по специальным вопросам. И в тот же день просунула ногу в дверь Неразбериха. После того, как мисс Тайсон, мистеров Брандиджа и Барлетта выгнали с работы, а мистер Мунсон сам надел шляпу и гордо удалился, позднее известив письмом, что оставляет свой пост, старый Робертс набрался смелости поговорить с мистером Фитуайлером. Он обратил внимание главы фирмы на то, что в отделе мистера Мунсона "возник некоторый беспорядок", и, возможно, было бы предпочтительней вернуться к прежней системе.

Фитуайлер ответил, что ни в коем случае, что он твердо верит в идеи миссис Бэрроуз. "Только нужно дать вызреть, дать немного времени, чтобы они вызрели", — добавил он. Мистер Робертс ушел ни с чем. Теперь Мартин подробно рассмотрел все изменения, привнесённые миссис Бэрроуз. Мадам начала с того, что отбила несколько камешков по карнизам, и вот замахнулась кайлом на самый фундамент здания.

Теперь, подытоживая, Мартин подошел к той самой второй половине рабочего дня в понедельник, 2 ноября 1942 года — ровно неделю назад. Тогда, в три часа пополудни, миссис Бэрроуз запрыгнула к нему в кабинет и ухнула: "Бууу! Огурчики солим?"

Мартин лишь взглянул на нее из-под зеленого козырька и не сказал ни слова. Она стала расхаживать по кабинету, разглядывая его своими лошадиными на выкате глазами. "Вам что, в самом деле нужны все эти картотеки?" — вдруг грозно спросила она. У Мартина сердце ёкнуло в груди. "Каждая из этих картотек, — ответил он спокойным голосом, — в системе "Ф и Ш" незаменима". Она заржала: "Скубём горох!", и направилась к двери. А уже оттуда рыкнула: "Во, сколько мусора развели!" У Мартина больше не оставалось сомнений, что перст судьбы указывал на его драгоценную канцелярию. Кайло взметнулось вверх и замерло перед первым ударом. Гром еще не грянул — он еще не получил по наущению этой бесстыжей дамы голубого конверта от обожаемого мистера Фитуайлера с нелепейшими распоряжениями, но никаких сомнений в том, что такой конверт поступит, у него не оставалось. Поэтому действовать надо было быстро: одна драгоценная неделя уже прошла. Мистер Мартин встал в своей гостиной, всё еще со стаканом молока в руке. "Господа присяжные, — сказал он самому себе, — для этого нетерпимого в человеческом обществе лица я требую смертной казни".

На следующий день мистер Мартин ни в чем не отклонился от своего обычного распорядка. Правда, он слишком часто протирал очки и однажды стал точить уже заточенный карандаш, но даже мисс Пард ничего не заметила. Будущая жертва попалась ему на глаза только один раз: она прошествовала мимо него в вестибюле, бросив свысока: "Приветик!" В пять тридцать он, как обычно, направился домой и, как обычно, выпил стакан молока. Никогда в жизни он не пил более крепких напитков, если не считать имбирного пива. Покойный Сэм Шлоссер, олицетворявший собой букву "Ш" в названии фирмы, несколько лет назад даже отметил с похвалой его трезвость и воздержанность. "Наш самый продуктивный работник не пьет и не курит, — сказал он. — И результаты налицо", а сидевший рядом мистер Фитуайлер одобрительно кивнул.

По дороге к Пятой авеню у Сорок шестой стрит Мартин всё еще вспоминал об этом красном дне своей жизни. Он вернулся домой, как обычно, в восемь вечера. К четверти девятого он, как обычно, отужинал и просмотрел финансовую хронику в "Сан". По обыкновению после ужина он выходил на прогулку. И на этот раз он пошел по Пятой авеню своим обычным шагом. Его рукам в перчатках было влажно и жарко, а лбу — холодно. Он переложил "Кэмел" из плаща в карман пиджака, подумав при этом, что, возможно, сигареты создадут лишь ненужную напряженность. Миссис Бэрроуз курила только "Лакис". У него была мысль сделать несколько затяжек "Кэмел"(после того, как он ее сотрет), загасить сигарету на пепельнице, держа в пальцах ее перепачканную помадой "Лакис", и сбить гончих, проведя по следу этой красной чертой. Но мысль, пожалуй, не из лучших: потребуется время, да и он сам может слишком громко закашляться.

Мартин никогда прежде не видел дома на Двенадцатой-вест, в котором жила миссис Бэрроуз, но имел о нем достаточно ясное представление. К счастью, она рассказывала каждому встречному-поперечному о своей чудненькой на втором этаже квартирке в восхитительном трехэтажном доме из красного кирпича. Швейцара там нет: только жильцы на втором и третьем этажах. По дороге он понял, что придет туда еще до девяти тридцати, и подумал, не сделать ли крюк до Сорок пятой, чтобы подойти к дому не раньше десяти: менее вероятно, что в это время кто-то будет заходить или выходить. Но так возникла бы уродливая петля на прямой линии его замысла, и он отбросил эту идею. В любом случае, нельзя ведь заранее предугадать, когда люди будут заходить или выходить из дома. Риск был велик в любой час. Если он вдруг с кем-то встретится, то просто придется навсегда перевести дело по стиранию Улгайны Бэрроуз в разряд архивного хранения. Точно так же, если у нее в квартире окажется еще кто-то. В таком случае он лишь скажет, что проходил мимо, узнал ее очаровательный дом и решил заглянуть.

Мартин повернул на Двенадцатую стрит в восемнадцать минут десятого. Он разминулся с прохожим, потом с какой-то разговаривавшей парой. Когда он подошел к дому, никого за полквартала не было видно. Мгновенно он поднялся по лестнице ко входу на площадку перед квартирами и нажал звонок под табличкой: "Миссис Улгайна Бэрроуз". Когда щелкнул замок, он быстро вошел в дверь и прикрыл ее за собой. Лампочка, свисавшая на цепочке с потолка, казалось, горела устрашающе ярко. На лестнице никого не было. В коридорчике справа открылась дверь. Он быстро подошел к ней на цыпочках.

— Смотрите-ка кто к нам пожаловал! — заухал громовой голос миссис Бэрроуз, а ее ржущий смех раскатился, как эхо от выстрела. Он проскользнул мимо, как футбольный нападающий, отодвинув ее в сторону.

— Эй, кончай толкаться! — сказала она, закрыв за собой дверь.

Они очутились в гостиной, где, как показалось мистеру Мартину, горело сто ламп.

— Что на тебя напало, скачешь, как козел?

Он почувствовал, что не в состоянии вымолвить ни слова: у него перехватило дыхание, и сердце словно застряло в горле.