Кэцилий собрался уезжать, чтобы не застрять в толпе, возвращавшейся домой по Аппиевой дороге. Стало шумно: рабы звали друг друга, звенели ведра, начали нагружать повозки. По дороге тащились люди, плакали дети, а матери кричали на них, фокусники и продавцы хрипло зазывали прохожих отчаявшимися голосами.

В своей каморке, на куче сена, тихо лежал Приск. Поскольку он не говорил и в то же время не казался больным, рабы оставили его. Никто не желал сидеть с ним, потому что, если старик умрет, его делом займется помощник, к тому же домашние рабы привыкли к хорошей еде и беззаботной жизни. Наконец повозки с грохотом выкатили на дорогу. В сумерках еще встречались редкие прохожие, торговцы сворачивали свой товар и отправлялись в город, раздавались цоканье копыт и скрип колес. На огороженном каменной стеной кладбище воцарилась тишина, которую нарушали лишь мерцание лампад и падение розовых лепестков. Легко шумели крылышки ночных насекомых, обжегшихся у огня лампы. Двигались тени на скульптурных изображениях усопших. Чуть уловимый ветерок разносил по залам ночные запахи. Соловей своим несравненным голосом жалобно пел о мертвых, наполняя печалью сад и кладбище. На небе загорелись звезды.

Приск научился двигаться бесшумно. Его шагов не было слышно, пока он не возникал вдруг из темноты, а в этом святилище он стоял так тихо, что только движение глаз выдавало в нем живого человека, а не высеченную из камня фигуру. Глаза Приска скользили по надгробиям и наконец остановились на могиле старой хозяйки. «Кальпурния, дочь Писо, прожила пятьдесят два года пять месяцев три дня». И старая хозяйка с уложенными Фебой локонами глянула в ответ на Приска.

На лице Кальпурнии при жизни всегда было суровое выражение, которое тщательно передал семейный скульптор. Для Кальпурнии не существовало сожалений о прошлом или признания того, что Приск и Феба дороже ее волос. Приск не желал и не предполагал ничего подобного. Он не таил зла против хозяйки. Он приветствовал ее дух вместе с другими духами предков, пришедшими под его покровительство. Рожденный в рабстве, он не мог себе представить, чтобы его веления сердца были важнее ее капризов и что то, о чем он так долго мечтал, могло быть даровано ему. Но видеть Кальпурнию словно живую, усыпанную розами, с лампадой, любимую близкими, окруженную вниманием Приска, в то время как Феба похоронена в одной из огромных общих могил, где люди лежат слоями! Приск никогда прежде не размышлял об этом, потому что таков конец всех рабов. Но теперь он не мог не задуматься. Глядя старой хозяйке прямо в глаза, он взял лампаду.

Приск прошел через кладбище в сад, защищая рукой маленькое пламя. В саду порхали летучие мыши, и в воздухе чувствовалось дуновение, хотя ветра не было. Приска преследовало ощущение беспокойства, словно духи рыдали жалобными неслышными голосами, что он лишил их света. Даже когда он поставил лампаду на траву и убедился, что пламя горит ровно, все же слышался какой-то шорох, словно в саду кто-то был. Приск сел на корточки и на ощупь передвинул камень под кустом. Под ним в укромной ямке лежала шкатулка.

Приск сунул туда руку и извлек маленький браслет, дешевый, поношенный, посеребренный браслет, недостойный Фебы. Его оставила Приску бедная маленькая танцовщица на канате, которую, словно щепку, оставшуюся от кораблекрушения, прибило к дверям его дома после праздника. Во время представления она упала и сломала ногу, после чего владельцы бросили ее на произвол судьбы, как ненужную вещь, оставили ее самой добираться до могил и умирать. Приск выходил ее, хотя и знал, что рискует. Его хозяева путешествовали по Аппиевой дороге, имели множество связей, посылали в разные места гонцов. Если бы кто-нибудь обнаружил, что он невинно болтает с прохожим или в его каморке, на его постели спит женщина, последовала бы немедленная кара.

Танцовщица была вольнолюбивой цыганкой, которую ужасали тишина и мрачные тайны склепа. Она научила Приска играть на свирели и танцевала в темноте, когда стихали дневные шорохи.

– Если бы ты сбрил бороду, – говорила она ему, – мы могли бы выйти на дорогу. По праздникам в городах всегда можно заработать денег или добыть их у городских рынков. Еду можно воровать. Совсем неплохая жизнь, но девушке необходим спутник, чтобы защитить ее от грубых разбойников, встречающихся на дороге. Если все обернется против нас, мы всегда можем начать разбойничать сами. Что ты думаешь?

Приск покачал головой, не испытав ни малейшего искушения. Ему ли не знать, с какой настойчивостью охотятся в знатных семействах на беглых рабов. Он не пытался отговорить ее и никогда не упоминал о Фебе. Встречи с хрупкой и сдержанной Фебой не должны были отвлекать его. Но в нем не было и склонности к нечестной воровской жизни цыганки, не было внутреннего огня. Он попытался это объяснить, и цыганка рассердилась.

– Да ты просто трус! – воскликнула она. – Ты боишься!

Он не стал ее разубеждать, решив, что по-своему она права. Годы одиночества отучили его от борьбы, но зато заставили бояться всяких перемен. Ему было хорошо и здесь. Два дня спустя девушка ушла, оставив Приску браслет – не из благодарности, а просто потому, что в темноте не смогла отыскать его.

За спиной Приска раздался шорох. Резко обернувшись, он увидел, как через лужайку метнулась кошка, и почувствовал облегчение. Разбойники, грабившие могилы, были не так уж редки. После праздника в лампах оставалось масло или остатки подношений, которые было легко украсть особенно там, где могилы никто не охранял. Тишина была непроницаемой. Чутко прислушиваясь, Приск пошарил в темноте руками и извлек из шкатулки деньги.

Там было негусто: двадцатилетние сбережения. Он зарабатывал свои монеты плетением корзин и ивовых метел, которые отдавал торговцу, приходившему сюда ночами, примерно раз в полгода. Возможно, вначале Приск намеревался выкупить себя из рабства, но потом понял, что свобода не вернет ему Фебу. И все же он продолжал копить уже из азарта. Ему нравилось пересчитывать монеты, хотя он и так знал, сколько их у него, потому что вид денег напоминал о его достижениях в жизни. Приск различал медяки и немного мелких серебряных монет, пропускал их сквозь пальцы, поднося каждую к свету и затем неловко бросая ее на колени с легким звяканьем. Он не спешил, хотя понимал, что самому сбрить бороду без зеркала будет непросто. Но он сделает это, потом уйдет и никогда больше не будет служить мертвым.

Кто-то прыгнул ему на спину, и он покатился по земле, разбрасывая монеты. Он закричал и попытался схватить руку нападавшего. В воздухе метнулся нож и с дьявольской силой упал вниз. Приск задохнулся в крике и метнулся в кусты. Нож снова взметнулся над ним, потом опять, и Приск замер, а землю, траву и его белую тунику забрызгала кровь.

– Быстрей! – крикнул грабитель, поднимая нож и вытирая его о траву. – Давай пошевеливайся, помоги мне! Собирай деньги. Поднеси поближе лампу. Они рассыпаны по земле.