– Я так не думаю. – Огромная туша Корвиния выросла у входа в зал в сводчатом проеме, который вел из парной к бассейну с теплой водой.

Я беззвучно проклинал Горация за то, что он вынудил меня говорить громко. Однако было уже поздно.

– Все ушли, – спокойно заметил Корвиний.

– Кроме Руфия, – огрызнулся я, – он все еще стережет мои вещи. Может, скажешь ему, что мы идем?

Корвиний оглянулся:

– Тут так много воды – крика не услышишь. Руфий далеко. Боюсь, он не услышит или подумает, что кто-то затеял игру.

Слова Корвиния звучали слишком уверенно, и я предпочел не кричать, на всякий случай отодвинувшись на край бассейна. Старина Корвиний сделал два шага вперед, его могучая спина была сгорблена, а длинное желтое лицо угрюмо. Мы оба соображали, что бы предпринять, и я не хотел провоцировать его. Но тут заговорил Гораций:

– Ты нам угрожаешь? Мне это не нравится. Двое против одного…

– Ошибаешься. – Корвиний медленно покачал головой и указал на дверь, откуда высовывался его толстый раб-сириец с бутафорским мечом, который используют для упражнений, тупым, но очень тяжелым.

– Давай, Марцеллий! – крикнул Гораций.

Легко двигаясь для такого неуклюжего человека, он схватил скамейку, которая, к счастью, была сделана из дерева. Это было не самое подходящее оружие, слишком громоздкое и недостаточно прочное, чтобы долго выдерживать удары меча. Но Гораций кинулся на сирийца, как рассерженный баран, и попытался прижать его к стене.

– Вперед! Возьми на себя Корвиния!

Я сам очень маленького роста, а Корвиний огромный. Я съежился у стенки бассейна и закричал:

– Помогите! Убивают!

– Давай же, Марцеллий! – вопил Гораций, перекрывая грохот дерева и железа. – Веди себя как мужчина!

Корвиний неторопливо приближался ко мне, не обращая внимания на мои крики, которые причудливым эхом отражались от воды и сводчатых стен. Я попытался проскользнуть мимо Корвиния в бассейн, но он сам зашел в воду и поймал меня. Я извивался, но он с легкостью удерживал меня, словно шестилетнего мальчишку.

– Кричи, мелюзга, кричи! – произнес Корвиний, заламывая мне руку, пока я на самом деле не завопил от боли. – Не хочется пугать тебя, но ты скоро утонешь. – Он с силой отбросил меня в сторону, и я упал на колени, потом склонил голову вниз.

Я услышал рев в ушах: может, вода, а может… спасительные шаги Корнелия Руфия, его раба, владельца терм, истопника, привратника и пары уборщиков.

– Мы как раз вовремя, – произнес владелец терм, когда все было кончено. – Хорошо, что истопник был здесь и услышал шум.

Я улыбнулся:

– Я знал, что он услышит. Как раз там, где находится труба с горячей водой, есть дыра. Я все знаю про тряские стены в своем доме, где можно подслушать чужие разговоры, а где нельзя. Никто обычно не думает о топке, но именно там я всегда раскрываю свои секреты. Когда старый Корвиний позволил мне кричать, я придвинулся к трубе и завопил что есть мочи.

Гораций, хранивший до этого мрачный вид, расплылся в улыбке:

– Я всегда говорил, что у тебя есть голова на плечах, Марцеллий. Мы были несправедливы к тебе. Давай забудем обо всем и пойдем обедать!

Август Цезарь страдал от очередного бронхита. Он ощущал, как жгучая боль спускается по горлу при каждом вздохе. Иногда он клал руку на грудь, пытаясь отыскать очаг боли, ощупывая его через многочисленные одежды: основную тунику, нижнюю рубаху, дополнительную тунику, надетую из-за простуды, и специальную нагрудную подушечку. Сверху была еще надета тога, и Август выглядел неповоротливым в своих одеяниях, казался старым и обрюзгшим. Он никогда не был красавцем, хотя его мелкие, тонкие черты в юности не были лишены привлекательности и часто служили моделью для кисти живописца. Его портреты писались и поныне, несмотря на бледность лица, суровые складки, густые волосы, становившиеся с возрастом пепельно-серыми. Августу было интересно, что подумали о нем послы, впервые увидев его. Их представление о нем было почерпнуто из монет или величественной статуи, которую жители Александрии возвели в своей гавани, где он представал в одежде солдата с непокрытой головой, юношей лет двадцати, совершенным и безупречным на манер греческих мастеров. Августу вообще-то было все равно, что о нем подумали. Силясь разгадать, что у послов на уме, он своим практичным умом понял, что они могут сравнивать его с тем солдатом в гавани. Притворяясь, что слушает льстивые похвалы главы послов, старика с желтоватой бородой, чьи полосатые одежды бугрились на спине, словно придавливая их обладателя к земле, Август тем временем разглядывал его сына, человека с ястребиным носом, который теребил бахрому своего тюрбана. Это был Александр, правитель израильского квартала в Александрии, в Египте.

Август откашлялся, с трудом пересиливая боль в горле и давая послам понять, что желает говорить сам, поскольку красноречие старика иссякло. Тщательно обдумав свои слова, он заговорил о царе Ироде. Было важно напомнить этим александрийским евреям, что Ирод – правитель Иудеи и его друг. К тому же Ирод не фанатик и обращает внимание на проблему совместного проживания греков и израильтян. Послам не пристало жаловаться на греков или искать оправдания бунту, в котором погибли тысячи людей, были разгромлены синагоги, обезображены святилища александрийских греков и разрушены их храмы. Почти три дня в Александрии бушевал пожар, который никто не пытался потушить. Лавки были разграблены. Беспорядки удалось подавить с помощью войск, которые были вынуждены держать настоящую осаду на узких улочках, убивая женщин и детей, сбрасывавших на них черепицу с крыш.

Послы были недовольны Иродом, которого всегда недолюбливали евреи. Однако необходимо было сломить их гордость и напомнить им, что Август Цезарь – не какой-нибудь маленький ничтожный человечек, перед которым можно говорить все, что угодно. Он властелин мира, их властелин, наконец, властелин Ирода, и ему не по нраву бессмысленные беспорядки. Он хочет знать, почему произошел бунт. Сейчас он считает уместным произнести похвалу царю Ироду и перечислить его заслуги не только перед израильским народом, находящимся под его непосредственным правлением, но и рассеянным по Египту, еврейским поселениям в Азии, Сирии, греческим городам на Востоке, а также перед жителями Парфии и кочевниками пустынь.