— Валентин — мой советник по финансово-экономически-юридической части, — встрял Зонц. — Высококлассный специалист.

Гусев гордо тряхнул рыжей шевелюрой, но ничего не сказал. Зонц тут же заполнил возникшую паузу.

— Вас, Максим Леонидович, возможно, удивляет, что я сам веду машину?

Максима это совершенно не удивляло, но он только пожал плечами.

— Так это потому, что люблю рулить. И разруливать. Ха-ха! А когда пускаешь другого человека за руль, ты как бы доверяешь ему свою жизнь.

— Как я вам сейчас, например, — заметил Максим.

Зонц рассмеялся.

— Да, но машина-то моя.

— Тоже верно, — согласился Максим, подумав, что по большому счету с самого рождения он находился в положении человека, доверившего кому-то свою жизнь или, образно выражаясь, едущего в чьей-то машине. В советское время это были сначала родители, потом педагоги, потом власть. Затем за штурвал взялась жена, заставлявшая его ходить по всяким ОВИРам, а позже — учить иврит и искать работу в Израиле. В Америке он зависел от эмигрантской тусовки, которая давала ему работу. В новые времена он ни от кого не зависел, но это была независимость ненужного человека.

Максим подумал, что ехать в чьей то машине иной раз приятнее и надежнее, чем быть вовсе выброшенным из нее. Но где кончаются зависимость и компромисс и начинаются самоотречение и потеря своего «я», он не знал. А что если покойный Блюменцвейг был неправ насчет убогости простого человеческого покоя? Что если искусственное (от слова «искусство») будораженье жизни — бессмыслица? И не надо взваливать на себя неподъемный крест миссионера. А надо просто плыть по течению жизни, стараясь принять максимально удобную позу…

Максим почувствовал, что снова засыпает. Он прикрыл глаза, но тут же стукнулся виском о стекло. Ехали они на этот раз очень быстро, и джип слегка заносило на поворотах, швыряя покорные тела пассажиров из стороны в сторону. Видимо, так Зонц пытался компенсировать свое собственное опоздание. При этом он явно злоупотреблял своей принадлежностью к власть предержащим. По крайней мере создавалось впечатление, что он только и ждет, что их остановит какой-нибудь добросовестный гаишник, которому можно будет ткнуть в нос красную или какую-то там корочку. Панкратов молчал. Молчал и Гусев. Возможно, причиной тому было их подчиненное положение. Зонц обернулся к Максиму и вопросительно вздернул подбородок:

— Есть новости?

— Блюменцвейг, например, погиб, — сказал Максим каким-то будничным голосом.

— Вот те раз! — воскликнул Зонц и поцокал языком. Вы что ж, ходили к нему?

— Да нет… Позвонил просто.

— Мда-а… Жаль. Хотя он и был слегка чокнутым. Он ничего вам не передавал?

— В каком смысле?

— Ну я не знаю.

— Да нет. И с чего бы он мне стал что-то передавать? Он же не болел, а под поезд попал.

— Понятно… Будете сегодня брать интервью?

— Не знаю… Как получится… Я взял диктофон на всякий случай. Там видно будет.

— Это точно.

Максим какое-то время подождал, не получит ли беседа продолжение, но, не дождавшись никакой реакции со стороны Зонца, закрыл глаза и вскоре задремал. Он снова перенесся в гостиную с телевизором. Снова по бокам сидели жена и дочка. Снова у ног лежал пес. И снова, откуда ни возьмись, завыла сирена. Максим расцепил слипшиеся веки и зачмокал пересохшими губами. Сиреной оказался гудок Зонца.

— Ты дашь мне проехать или нет?! — кричал Зонц, отчаянно сигналя едущему впереди грузовику, которого мотало по всей дороге, как пьяного. Наконец Зонц чертыхнулся, пересек двойную сплошную и обогнал того по встречной. Мужик за рулем грузовика посмотрел на сидящих в джипе и дружелюбно-враждебно осклабился.

— Далеко еще? — пробормотал Максим и потянулся.

— Почти приехали, — ответил Зонц. — Только сначала перекусим.

Максим почувствовал, что у него нагрелись колени. Пока он спал, дождливая погода сменилась небывалой жарой. Выглянувшее солнце ударило по мокрому асфальту, и теперь тот дымился, как будто они ехали по дороге в ад. От земли тоже шел пар. В салоне стало невыносимо душно, и Зонц включил кондиционер.

Еще через четверть часа они припарковались напротив небольшого придорожного кафе, сложенного в виде бревенчатой избы.

— Привал, — коротко выдохнул Зонц и заглушил мотор.

Помощник сурово сказал, что не голоден и потому посидит в машине.

— Как знаешь, — сказал Зонц и вышел из джипа. Следом из салона выкарабкались Гусев и Максим.

Из динамиков, установленных под карнизом крыши кафе, неслось что-то шансонное про фраера, фуфло, зону и горькую судьбу.