— Но это же, прости, тоже субъективно. И потом, я думал, что истинную оценку дает только время.

— Ну, во-первых, мы не будем претендовать на истину в последней инстанции. Во-вторых, время, извини, тоже часто ошибается. Или ты хочешь сказать, что все труды гениальных авторов до нас дошли и были по заслугам оценены? А довольно средние произведения не становились хитами на все времена? Увы и ах! С этой точки зрения время тоже, знаешь ли, довольно субъективно. А в-третьих, оценка степени таланта не есть наша приоритетная задача. Есть авторы средние, есть выдающиеся, есть обладающие крайне скромными талантами. Но нас интересует только серость. ВИТЧ. А это разные вещи.

— И что, авторы будут сами приносить вам свои произведения?

— Будут! — уверенно шлепнул ладонью по столу Блюменцвейг, и Максим снова испуганно покосился на дверь. — Скорее всего мы будем работать в конвейерном режиме. Диагностика — процесс сложный. Мы не будем выносить оценок типа «вам пять, Сидоров, садитесь». Мы постараемся оценивать произведение с точки зрения оригинальности мышления, новизны воплощения, возможного влияния на общий культур-но-творческий процесс, ломания стереотипов, в общем, с точки зрения… таланта. Но основная наша задача — это выявить серость и предостеречь от нее автора, а возможно, и общественность. Как ни странно, даже самый распоследний творец рано или поздно хочет услышать более глубокую и адекватную оценку своему творчеству, чем комплименты от случайной домохозяйки, фальшивую похвалу от друзей или просто ругань на заборе или в Интернете.

— И какие же способы лечения ты собираешься предложить? — усмехнулся Максим.

— Увы, — развел руками Блюменцвейг. — Мы будем заниматься диагностикой. Лечение вне нашей компетенции. ВИТЧ как ВИЧ. Болезнь неизлечима, но поддается сдерживанию.

Максим невольно рассмеялся.

— Что-то я сильно сомневаюсь, что твои пациенты, услышав диагноз, бросят заниматься творчеством.

— Конечно, нет. Это вообще не наша прерогатива. Но у меня в команде будут работать опытные психологи. Во-первых, диагноз будет составляться под их руководством. Он — не сухая выкладка. Это индивидуально подобранные слова. Так, чтобы заронить в душу автора определенные сомнения в качестве сотворенного им произведения. Во-вторых, анализы — это лишь первая часть обследования. Вторая — это работа с психологами напрямую. То есть обсуждение диагноза с пациентом. Именно там психологи и попытаются воздействовать на пациента…

Тут Блюменцвейг запнулся и быстро скомкал свой монолог.

— Впрочем, ты прав. Занятие это не из простых. И я не очень верю в эффективность лечения.

— Судишь по собственному опыту?

— В смысле? — удивился Блюменцвейг.

— Видишь ли, твое бурное прошлое наводит на мысль, что ты и сам с чем-то боролся.

Блюменцвейг заметно напрягся, но заставил себя улыбнуться.

— Есть немного. Я боролся со своим ВИТЧем. Правда, в разных сферах.

— Сублимация выходила, однако, довольно резкой.

— Немного насильственной. Согласен. Но я всего лишь пытался рушить стереотипы и сложившуюся вокруг меня норму. Она — абсолютное зло. Иногда я перегибал палку, каюсь. Впрочем, самое большое зло — это даже не сама норма, это те, кто пользуются ею для достижения своих личных целей. Они — одни из главных пожирателей реальности и производителей серости. Они ее спонсоры. Эти люди — самые страшные.

— А посмотреть на яркого носителя ВИТЧ можно? — с усмешкой спросил Максим.

— Яркие представители серости — это уже смешно, — ответно усмехнулся Блюменцвейг. — А они бывают разными. Есть носители, а есть инфицированные… То есть у большинства ВИТЧ — это просто зараза, а у некоторых эта зараза прогрессирует.

Блюменцвейг закурил какую-то едкую папиросу и посмотрел Максиму в глаза.

— Думаешь, я спятил?

— Да нет, — сказал Максим, невольно опустив глаза, хотя очень хотелось сказать «да».

— Вижу, что думаешь, — усмехнулся Блюменцвейг. — Впрочем, не суть.

«А что ж тогда суть?» — подумал Максим, но вслух спросил:

— И кто же виноват в этом ВИТЧе твоем?

— Как кто? А с чего гниет рыба? С головы. Значит, что? Значит, мы и виноваты.

— И я?!

— И ты. Потому что все мы толкуем об одном, высоком и жертвенном, а запусти нас в «комнату желаний», выяснится, что все мы хотим просто забраться на уютный диван и не рыпаться. Образно выражаясь.

— А что в этом плохого?

— Не знаю. Может, и ничего. Просто мы сами находим тысячи оправданий своему нежеланию делать то, ради чего мы сюда явились. Вот где истоки ВИТЧа. А еще хуже — когда мы прячемся от реальности, позволяя ВИТЧу захватывать новые территории. А потом сами же первые и скулим.

На этих словах Блюменцвейг закашлялся дымом от собственной папиросы и стал махать рукой, разгоняя сизое облако, качающееся в лучах заходящего солнца.

— Если хочешь, и тебя возьму в эксперты, — сказал он, откашлявшись.

— По старой дружбе, что ли?

— Упаси бог. У меня ж тут не семейный бизнес.

И, рассмеявшись, добавил:

— Впрочем, учитывая, что у меня не осталось ни одного мало-мальского родственника, то, пожалуй, что и семейный. Ха-ха. Нет, просто в качестве образованного эксперта.