В общем, разговор пошел по непонятному руслу.

— А другие действовали вчера через посредников? — сумел он встрять в возникшую было паузу.

Все опять загалдели, засмеялись, золотоволосая задрала ножки так высоко, что и у нее тоже обнаружилось отсутствие нижнего белья — факт и на этот раз никем, кроме Луки, не отмеченный. Вдруг к их столику подошел сумрачный мужчина лет тридцати, смахнул со стула одну из девиц и, не обращая внимания на ее протестующий визг, уселся рядом с Лукой.

— Зачем вам это нужно? От этого всего бежать надо. Я считаю, что, несмотря на то, что все всё забывают, кое-что записывается на подкорку. Личность меняется. Итак процесс дебилизации зашел дальше некуда, а тут еще это. Когда на твоих глазах мучают детей, даже пускай они потом ничего не помнят, меняешься прежде всего ты. Я следил за вами все эти дни. Мне кажется, вам лучше отправиться на Артемиду, чем служить нам обезьяной для развлечения.

— Я вас не понимаю, — растерянно сказал Лука, — кто мучает детей? Каких детей? И я никого не развлекаю.

— Ну как же, — в наступившем общем молчании продолжил мужчина, — вы всех этих дур отлично развлекаете. Как вчера в машинном зале. А детей как раз эти твари и плодят. Теперь вот можно за два месяца без всяких трудов. У нас полный детский сад бойцов подрастает. Можете сходить убедиться, вход свободный.

— Лука! А ты его по орехам съезди, — вдруг тихо и ненавистно сказала золотоволосая. — И так, чтобы ему новые пришлось вставлять. А то лучше глаза выдави, их надо дольше отращивать. Пусть месяц походит с протезами, гад. Ненавижу таких праведников: все-то им не так, все-то им не нравится. Не нравится, так на Артемиду сам дуй, мокрец вонючий, не порти людям настроения. Я вот в следующий Иллюзион попрошусь против тебя выйти. Я уж тебе кишки выпущу, праведник ты наш.

— Вот вы где! — раздался знакомый голос. В дверях стояли Матиас и Натали. Матиас посмотрел на мужчину рядом с Лукой и укоризненно покачал головой. — А вы, Анатолий, снова за свои штучки. Все революцию хотите устроить. Ничего у вас не выйдет.

— А это мы еще посмотрим, — сказал мрачный Анатолий и поднялся. Проходя к двери мимо Матиаса, он буркнул: — Время покажет. Или Хозяин разберется, что вы тут устраиваете. И тогда я вам не позавидую.

— Ну что же вы сидите, — весело закричала Натали, — Иллюзион вот-вот начнется. Вы же хотели увидеть своих друзей воочию, а не в записи? Так пойдем.

— А я в записи предпочитаю, — сказала та, что имела белые волосы, — так лучше чувствуется. Я ужас как это люблю.

Большая часть посетителей отправилась в Иллюзион. Натали, повиснув на руке Луки, зашагала рядом, прилаживая короткими прыжками в первую минуту к его шагу свой, в широких штанах, имитирующих юбку.

— Этот Анатоль такой жуткий тип, — заметила она и тут же кивнула в сторону Матиаса, сосредоточенно шагавшего рядом. — Вот у него спроси. Матиасу больше всех достается от него.

Тот повернул узкое загорелое лицо и мрачно кивнул, повторив рубящий жест с утреннего экрана, когда он вещал о преимуществах Иллюзиона. И сейчас он тут же начал речь, словно продолжая убеждать внимающую ему аудиторию.

— Анатолий сколотил группку своих сторонников и носится с идеей добраться до Хозяина и сообщить ему свое потрясающее открытие. После чего тот, конечно же, уничтожит все Иллюзионы.

Улица была все такая же солнечная, яркая, оживленная спешащими в одну сторону людьми и машинами; небольшая компания зеленых и красных попугаев орала на дереве, густо обсыпанном мелкими белыми цветами; дорожный уборщик мигал разноцветными огоньками подсветки, прислонившись к высокой и круглой информационной тумбе, там свирепый луперк нападал на маленького мальчика, в ужасе выставившего перед собой длинный тонкий нож, на который оборотень и натыкался.

— Понимаете, Лука, Анатоль выдвинул глупейшую теорию, что душа человеческая и вообще душа всего живого нейтральна и не имеет индивидуальных отличий. Эти отличия несет в себе живое тело, а душа лишь вдыхает в него эту самую жизнь. Вы меня понимаете?

— Не совсем, — пожал плечами Лука. — Что в этом нового или, как вы говорите, глупого? Я всегда знал, что одни умирают, другие рождаются. Души покидают одни тела и оживляют другие, вновь рожденные.

— Конечно, конечно. Бог в каждой живой твари, частица Бога даже вот в тех попугаях. Это ясно. Но Анатоль считает, что душа не имеет индивидуальности. Она сродни электричеству, оживляющему электронный мозг или компьютер. А после выключения уже другая порция электричества заставляет работать наш компьютер. Так и с живыми существами. Даже с временной потерей сознания человека оживляет уже другая душа, скажем, пролетающая в этот момент рядом. Память, индивидуальность, черты характера — все, по мнению Анатоля, записаны в генах, а не в памяти души.

— И что же тут странного? — спросил Лука, увидевший наконец большое круглое здание, куда стекались ручейки людей, спешивших на новый сеанс. Здание было безвкусно и аляповато разрисовано попугаечными красно-сине-салатными цветами и заранее настраивало приближавшихся людей к чему-то необычному и из ряда вон выходящему.

— Ни так странного, как вредного, — мрачно усмехнулся Матиас. — Из теории Анатоля вытекает, что копия человека, его подобие, созданное для каких-то практических целей, имеет самостоятельную, равноценную оригиналу душу. А значит, гибель копии в Иллюзионе является гибелью отдельной личности, созданной по образу и подобию Творца. Что, конечно же, нонсенс. Этого не может быть, потому что не может быть.