– Я разрешил тебя от убийства Гераиска, отпускаю тебе ныне блуд твой с Виглиницей. Отпускаю также и Солибасу. Вы умираете: воля Иисуса, чтобы всякий, переступивший порог Святой Пречистой в этот день разрушения, был похоронен вместе с ней. Я исповедал чернецов своих, исповедал Управду с Евстахией. Только Виглиница не готова ещё к смерти. Но и она, жаждущая биться, не знает, что невозможно теперь сопротивление войску Константина V, от которого не спасется ни один из нас. Сладостно будет претерпеть муку, и украсит славянка душу покаянием, и, исповедав, я отпущу ей грехи ее!

Окреп его печальный голос. Он совершенно отрешился от действительности. О людях и вещах говорил как об отвлеченностях. По-видимому, одним из затаенных, далеких предвидений было для него разрушение монастырского храма – так спокойно относился он к совершавшемуся. Вместе с храмом умрет сам он, умрут иноки его, умрут все живущие в стенах обители, не исключая Евстахии и Управды, в которых раскрыл игумен сознание их племен, и которым преподал свое учение, которых сделал на миг надеждой Православия, грозой иконоборчества.

Удары загрохотали. С визгом и скрежетом приступили орудия к разрушению Святой Пречистой. А за сим смятенные вопли раздались матери, отца, детей, желавших скрыться. Гибреас углубился в монастырские покои, потом возвратился, и сияющая пелена окутала иноков, огни свечей заблистали, хоругвей, уколотых крестами, дымки курений затрепетали в колыхании золота и серебра. Гараиви и Солибас проникли в наос.

Восемь детей рассыпались к сооружению гелиэкона, бессознательно надеясь выскользнуть оттуда. Склерос и Склерена не отставали, исступленно прижимая к груди младших. Один за другим пробрались они через узкий темный проход, поднялись по прямой лестнице, сообщавшейся с покоями их, наверху которой предстали Управда и Евстахия. Порывисто, тревожно вела эллинка славянина за руку. За ними Виглиница выступала, высокостатная, широкоплечая, с грудями молодой женщины, вздувавшимися под узорчатым прямоугольником, с волосами цвета медной яри, с пылкой игрою белого веснушчатого лица, с глазами животно-прекрасными, зажженными опасностью. Управда увенчан был плоским золотым обручем в самоцветных камнях, хранимом в деревянном ларе Святой Пречистой вместе с другими знаками Державства – наследием Великого Юстиниана. Облекся в пурпурную хламиду, голубой сагион, голубые порты голубого шелка и алые башмаки с золотыми орлятами. Величавой Августой казалась Евстахия с злато-серебряной лилией на плече, розоволикая, прозрачноокая, в изысканных неземных царственных одеждах, ровно ложившихся своей тяжелой тканью. Знаком лилии встретила она Склерену:

– Гибреас исповедал нас, прежде чем умереть под развалинами Святой Пречистой, Умрет Управда. Умрет со мною и Виглиница. Примите муку ты и супруг твой, и восемь чад твоих, ибо бессильно Добро победить здесь, в мире, Зло!

Она произнесла это звучным голосом, как бы изрекая уверенное приказание. Игумен приготовил ее, и наперекор природе, отвергающей смерть, наперекор голосу жизни, толкавшему ее на героическое сопротивление ради ребенка их, на котором уже давно сосредоточились ее политические чаяния, влечения ее возвышенного патриотизма – вняла она магнетическому влиянию необычного Гибреаса, отказываясь от державной власти, в надежде на завоевание которой сочетался род их, оба они шли на муку, втайне убежденные в плодоносности учения арийского, веруя, что настанет день, когда разрастутся мощные корни его, ныне истребляемые, и заглушат Зло, их терзающее.

Чтобы спасти обоих, или, по крайней мере, брата, последовала за ними Виглиница. И ринулась к Склерене.

– Спасайся, ни тебе, ни твоим не причинит зла войско Базилевса. Я бегу с братом моим Управдой, который должен сделаться Базилевсом, или же дитя его!

Эти слова услышал Управда и ответил:

– Тщетно спасаться, ибо Гибреас хочет, чтобы умерли мы все. Я покаялся. Без сомнения, так постановили Теос, Иисус и Приснодева, желавшие возрождения Империи Востока чрез племя наше и племя Евстахии. Смертью нашей оплодотворится Добро и победит впоследствии, – Добро, которое в будущем не допустит, чтобы разрушало Зло иконы, чтобы убивало оно Зеленых, врагов силы и могущества, ослепляло Базилевсов тайных, подобных мне, казнило Православных, повсюду проливало кровь, сеяло повсюду страх. Я мечтал об Империи, способной даровать блаженство и вечность жизни всем и каждому. Но сказано, что царствие это не от мира сего. Если Евстахия достанется в руки воинов, они осквернят ее, ибо не сможет ее от них вырвать Константин V, который ослепил меня. И они открыли бы чрево ее, чтобы извлечь из него нашего ребенка. Подобно мне, умрет Евстахия, избегая казни, – умрет под развалинами церкви, из которой нам отрезано спасение.

Гибреас поделился с ним предвидением лютой муки, – исторжения зародыша, когда бросят в крови и грязи ребенка, которого она вскоре родила бы на свет. Долго размышлял игумен о кровавых неистовствах, которые единым ударом могут пресечь заговор. Сначала, соединив браком правнука Юстинианова с правнучкой Феодосия, он определил поселиться им во Дворце у Лихоса. Засим, страшась, что узнают о материнстве Евстахии окружающие Константина V, он вновь скрыл ее с отроком под сенью Святой Пречистой. За стенами ее лишь одни опасности. Попытаться бежать обоим им куда-нибудь далеко за пределы Империи? Но на бегство потребовались бы месяцы и годы. При том же везде есть Голубые, Иконоборцы, растленные Помазанники, воины, сановники, – как в Византии вечные слуги преступления. Уповать на гремучий огонь, столь таинственно исследуемый? Но он не мог и долго не сможет отыскать его сил, хотя бы отчасти совокупить их сочетанием трех субстанций, превращенных в порошок. Не лучше ли ожидать в монастырском убежище и спокойно встретить смерть, если убежище это разрушат. Зеленые и Православные слишком раздавлены для нового восстания. В далекости города плачут многие пред нарфексами храмов и монастырей. Многие воздевают к небу руки. Многие поют псалмы и, бия себя руками в грудь, сокрушаются другие. Густыми всходами кишат повсюду Голубые. Изрыгают на Святую Пречистую хулы Иконоборцы, и против нее устремлены все силы Империи, воинские и государственно-религиозные. И если неизбежна смерть, так почему ж не умереть… И сам покаялся пред ними, просил прощения, если умрут они хотя бы смертью святой и праведной, чрез которую вознесутся пред лицо Теоса, ко Иисусу и ко Приснодеве. Он повиновался учению монастырского храма, извечно блистающему на Влахернском холме в кельях обители, под сводами церкви, где четыре исполинских ангела светозарно трубили в золотые трубы, испуская упорные зовы к народам, с трудом пробуждавшимся из сна. В душах восторженных хранились семена учения о Добре. Обогащенный чтением книг, начертанных в седой древности, книг арийских, подобных тем, что читали сейчас Управда с Евстахией, книг, преисполненных предвидения, вдохновения, глубокого просветления душ, сочетал он с учением о Добре чарующую пленительную теорию о силах племен эллинского и славянского, предназначенных к возрождению Империи Востока. Позже присовокупил еще теорию искусств человеческих, продолжающих на земле жизнь или, иными словами, сеющих Добро через иконы, к которым возносится волнуемая духовность обоих племен, столь противоположных жестокой и холодной телесности Исаврии в лице Иконоборчества и растленности Помазанников, воплощающей Зло.

Как открыл игумен отроку, учение его проистекало от таинственного Будды, божественную благость которого замыслил преподать народам европейским Манес под покровом Добра, единоборствующего со Злом, отвергавший личность столь пламенную Иисуса, которого нарочито противопоставили племена семитические племенам арийским, поколебавшимся на миг. Но он, Гибреас, мнил себя познавшим истину, не отрицание Иисуса внушавшую ему, но самозабвенное, напротив, преклонение: люди, движимые склонностью символизировать свои понятия Добродетели, Славы, Веры, сотворили сперва Будду, воплотившегося в других богах, из коих один стал арийской сущностью народов Верхней Азии, и семитической сущностью народов Нижней Азии – другой. Человечество обоготворяло причины и следствия, не ведая дать им иного объяснения. Кто знает, быть может, расточатся впоследствии Будды, Иисусы, пред другими Сущностями, в которых выразит человечество законы естества, наконец, постигнутые. Лишь в справедливости чистой и в сознании точном возымеет тогда нужду земля для утешения тел и насыщения страстей души и ограничится созданием обряда общественного, из которого изгонятся вопли ненависти, зовы к искоренению племен, к истреблению человека человеком… А если так, то лишь постольку довлеют Будда, Иисус и почитание их, почитание Приснодевы, матери Его, Теоса, Отца Его, поклонение святым, избранным, ангелам, властям, поскольку милосердны все они и помогают творению искусств человеческих, чрез которые продолжается жизнь, а следственно, Добро. И не существенно разве увековечить жизнь духовную и телесную, особливо если чрез Добро содеять ее кроткой, целительной, гармоничной, неискушенной воистину во Зле!

Но неизбежно насилие, чтобы восторжествовало учение в таком расширенном истолковании. Он и применил его, подняв Зеленых против власти исаврийской. Сейчас же после иконоборческого синода Гибреас мнил себя достаточно мощным, ибо перед Святой Пречистой, где обручил он отрока и эллинку, отступил Константин V со своими воинами, сановниками, знамениями могущества и силы. И считал себя победителем, когда позже показывал Управде Золотой Рог и Пропонтиду, флоты и памятники, Святую Премудрость, сокровища Империи, собранные в чарующем городе, – когда по мановению его Зеленые перерезали столько Голубых, и Константин V опять увидел себя вынужденным отступить. Когда Гараиви с Сепеосом вышли из нумер, игумен сказал себе, что пробил решительный час последнего восстания, ибо ослабела власть. Он обманулся. Зеленых победили, Управда был ослеплен. Оставалось совершить лишь плотское соединение Управды с Евстахией, дабы чрез поколение их продолжить борьбу во славу икон и человеческих искусств. Но и это сделалось невозможным, после того, как Константин V склонился на убеждения Патриарха, и Великий Папий Дигенис выступил, чтобы во чреве матери истребить росток племени, предопределенного возродить Империю Востока, разрушить самое убежище Святой Пречистой, где плод мог бы спокойно взрасти. Гибреас объяснил им таинственный гремучий огонь и голубой эфир, источаемый мгновениями его личностью. Те же арийские книги посвящали в определенные формулы составления смеси, возгорающейся и гремучей, со стремительной силой, мечущей неодолимо смертоносные снаряды: камень, железо и свинец, и в пламенных изысканиях соединял игумен раздельные элементы, полагая, что для воздвижения в мире Добра необходимо орудие вещественное, перед которым ничто не сможет устоять. Правда, Империя обладала огнем индийским, тайну которого хранила и которым воспользовалась однажды против полчищ, осаждавших Византию. Но этот, так называемый огонь индийский, огонь морской, огонь действенный, огонь жидкий – таковы были различные прозвища его – встарь принесенный власти перебежчиком напавших воинств, неким Галлиником, был трудно управляем и легко потухал. Но несбыточен разве огонь, невероятно могучий, пред действием которого не устоит ничто? Тщась укрепить народное господство, прибегали Зеленые с давних пор к оружию, одинаковому с Голубыми; но иными, недосягаемо мощными доспехами надлежит вознестись им над врагами.