Они являли собой странную пару: худощавый и не очень, высокий и приземистый, брюнет и блондин, интеллигент и разгильдяй. Писатель курил редко, но предпочитал исключительно "Яву", музыкант смолил все без разбора - на что хватало денег. Утром, когда музыкант еще спал, вернувшись домой на последней электричке, писатель, благоухающий самым дешевым из дорогих одеколонов, методично обходил издательства и редакции в надежде заполучить работу и пристроить рукопись. Музыкант просыпался поздно, лениво почесывая длинную гриву, выползал на кухню, разогревал оставленный ему завтрак, тащил его в комнату, включал компьютер и глотал, практически не жуя, запивая обжигающим чаем. Писатель возвращался часам к пяти, если не случалось ничего неординарного, ворчал про немытую посуду, брошенную в комнате на стуле, который заменял им журнальный стол, музыкант весело отшучивался, потягивался и шел готовить обед из того, что в данный момент находилось в холодильнике и кухонном шкафу. Часов в шесть оба садились за стол, музыкант выслушивал очередную историю бесплодных скитаний и, в меру своего разумения, давал дельные советы. Писатель уныло закуривал первую за день свою сигарету, пока музыкант метался по комнате в поисках разбросанной ночью одежды. Музыкант, ласково запрятав в кофр гитару, хлопал дверью и скатывался по лестнице, а писатель, бережно потушив и сложив в специальную банку окурок, садился за компьютер работать.

Иногда мирное течение времени нарушали дружеские попойки с философствованием, песнями, отрывками из только что написанных глав романа и проигрышами новых мелодий. Женщины в комнате появлялись по обоюдной договоренности, тогда один из них, музыкант - ехидно посмеиваясь и пошучивая, писатель - серьезно желая удачи, уезжал ночевать к одному из многочисленных друзей, которых в достатке было и у того и у другого. Впрочем, с некоторых пор, это были общие друзья.

Так продолжалось три года, они давно уже понимали друг друга без слов, достаточно было жеста, намека, взгляда, пока однажды...

Музыкант появился на пороге и втолкнул в комнату длинноволосое большеглазое созданье. Писатель оторвался от компьютера и слегка привстал.

– Это Кира, - сказал музыкант.

– Очень приятно, - кивнул писатель.

– Ты не мог бы посидеть на кухне?
– спросил музыкант.

– Конечно, - снова кивнул писатель и перебрался на кухню. Ему с самого утра нездоровилось, он мечтал закончить страницу, потом таблетку, горячий чай и в постель... Музыкант засунулся в кухню:

– Старик, прости. Водку пить будешь?

– Нет, - отказался писатель и закашлялся.

– Что-то ты неважно выглядишь, - констатировал музыкант.
– Тебе бы полежать...

Девушка стремительно возникла из-за его плеча и без всякого предупреждения коснулась лба писателя холодной ладонью.

– У тебя температура, - сказала она.
– Градусник у вас есть?

Музыкант развел руками.

– Ничего, - из-за кашля звуки получились смятыми.
– Я сейчас таблетку выпью.

– Пошли, - потянул музыкант Киру и в дверях оглянулся.
– Прости, старик, сам понимаешь...

– Иди уж, - махнул рукой писатель.

Кухонное заточение продолжалось до трех ночи. В начале четвертого писатель не выдержал и постучал в дверь комнаты. Таблетка что-то не помогала, и ему было совсем плохо. Музыкант выглянул из-за двери.

– Мне завтра рано вставать, - сказал писатель.

– Ага, - произнес музыкант, что-то отчаянно обдумывая. Он был уже изрядно пьян.
– Слушай, старик, может, ты сегодня на кухне переночуешь? Перенесем твой матрасик и дело с концом?

Писатель представил себе шесть квадратных метров кухни, заставленных ненужными шкафами, столами и тумбочками.

– Мне в каральку свернуться?
– не без ехидства полюбопытствовал он.

– Черт, я совсем забыл!
– искренне признался музыкант и с явной неохотой распахнул дверь, ну, что же теперь делать, проходи.

Девушка сидела на единственном диване, принадлежавшем музыканту, и тоже была не трезва. Писатель пробрался сквозь заставленный бутылками стул, закрыл настежь распахнутую форточку, и, стараясь казаться едва заметным, поплотнее укутался в одеяло на своем матрасе, лежащем прямо у окна.

– Он сейчас уснет, не обращай внимания, - услышал писатель звенящий шепот музыканта и старательно заткнул одеялом уши. Музыкант добавил громкости в колонки.

...Музыка качала и уносила на волнах, под запах табака и спиртных испарений, потом откуда-то потянуло свежим ветром, чем-то родным и до боли близким, захотелось коснуться этого, подержать в руках, задеть губами... Это было море и ласковый песок его родного города, он так обрадовался тому, что он дома, что по щекам его потекли слезы... Ему навстречу шла девушка, которую он когда-то любил, но оставил в погоне за славой, и прохладный ветер играл подолом ее платья... Ее кожа пахла морем, и если коснуться губами была теплой и чуточку соленой... В волосах ее играло солнце, они были мягкими и пушистыми на ощупь, а в глазах плескалось море - сияющее, величественное, огромное... Он погрузился в него весь, без остатка, его ласковые волны обнимали и согревали, качали и уносили, любили и дарили покой... Сладострастный женский стон разрезал тишину, женщина стонала в экстазе, громко, со всхлипами дыша. Море глаз превратилось в воронку, вода потемнела, стала почти черной, обжигающий колючий ветер ударил в разгоряченное лицо, он схватил губами воздух и захлебнулся этой черной, ледяной, непрозрачной жижей. Он пытался кричать, но воронка засасывала его, перекручивала, пережевывала, тащила все глубже и глубже, куда-то туда, где не было ничего, где было ничего, где ничего...

Музыкант едва оторвал голову от губ Киры:

– Ты ничего не слышала?

– Тебе показалось...
– сладко простонала она.
– Иди ко мне...

...Писатель вынырнул из полуобморочного забытья, весь мокрый от ночной испарины, поднялся с матраса, оглядел залитый чем-то стул с остатками вчерашней пьянки, два спящих в несвежей кровати полуголых тела, выдыхающих запах алкогольных паров, и полез в шкаф, где под ворохом грязного и чистого белья, на самом дне ящика, всегда лежала некоторая сумма денег, специально отложенная ими на "черный день". Отсчитал ровно половину, сунул деньги в карман и, не оглядываясь, тихо вышел из квартиры, аккуратно закрыв за собой дверь. Он надеялся еще успеть на тот поезд, который когда-то ушел без него... На поезд домой...