Я уже отдал на этих страницах должное дальновидности, проявленной графом Витте в вопросе о договоре в Бьерке. Хотя он долгое время мечтал об осуществлении союза между Россией, Францией и Германией, он имел достаточно здравого смысла, чтобы понять с самого начала, что метод, избранный императором Вильгельмом, может привести только к разрыву уз, которые соединяли Россию и Францию. Несмотря на это, он оставался горячим сторонником этого союза и, крепко веря в свои дипломатические способности после достигнутого им успеха в Портсмуте, рассчитывал склонить Францию в своё время принять его проект. С этой целью он очень желал получить пост русского посла в Париже. Во Франции, как и в Германии, он пользовался значительным престижем в финансовом мире и рассчитывал осуществить свой проект с помощью известных групп, принадлежащих к высшим финансовым кругам. Он пытался всеми мерами, какие были в его распоряжении, заменить Нелидова в Париже, но всегда встречал решительный отказ со стороны императора Николая.

Со своей стороны я был убеждён, что назначение графа Витте в Париж было неприемлемо и даже опасно с точки зрения наших отношений с Францией и Англией, и, признаюсь, я упорно сопротивлялся этому, будучи министром иностранных дел. Я думаю, что граф Витте был серьёзно рассержен этим моим сопротивлением. Во время своих частных посещений Парижа он делал все, чтобы продвинуть свой утопический проект, но он не мог приобрести значительного количества сторонников.

Через несколько дней после свидания императоров в Бьерке, когда я был посланником в Копенгагене, я узнал, что кайзер известил короля Христиана IX, что он остановится в Копенгагене на обратном пути в Киль на борту "Гогенцоллерна". Я уже упоминал о внезапных визитах, которые император Вильгельм имел обыкновение делать датской столице; каждый раз его приезд вызывал громадное возбуждение не только при дворе, но и по всей стране ввиду раздражения датского народа против Пруссии и Гогенцоллернов, вызванного событиями 1864 года. Королевская фамилия страдала от этого раздражения в высокой степени, и присутствие кайзера в Копенгагене всегда являлось источником большого возбуждения со стороны короля Христиана IX и его свиты. Неприязнь вдовствующей русской императрицы, второй дочери короля, к Германии и ко всему немецкому была настолько велика, что, когда она отправлялась к своему отцу, то всегда пользовалась собственной яхтой, чтобы не касаться германской территории. Когда плохая погода или время года вынуждали её возвращаться на материк через Германию, она отказывалась пересекать пролив, отделяющий датские острова от германского берега, на пароходе, идущем под немецким флагом, и вместо этого садилась на датский пароход в Варнемюнде, откуда специальным поездом русских железных дорог отправлялась на русскую границу с возможно короткими остановками. Третья дочь короля Христиана, принцесса Тира, вышедшая замуж за герцога Камберлендского, тоже была настроена против немцев. В тот период, который я теперь описываю, её муж, сын последнего ганноверского короля, который был лишён трона Пруссией, разделял её чувства. Однажды неожиданный визит кайзера застал герцогиню и герцога Камберлендского в Копенгагене. Не ожидая встречи с германским императором, герцогская чета поспешила оставить датскую столицу в самый день его приезда. Этот инцидент позволил принцессе Марии Орлеанской, жене принца Вольдемара, третьего сына короля Христиана, сделать одно из тех остроумных замечаний, которыми она была известна при датском дворе. Во время обеда, данного в этот день в королевском дворце в честь германского императора, она заявила достаточно громко, чтобы это достигло уха коронованного гостя: "О, какой прекрасный соус и как он хорошо бежит; он может быть назван соусом Камберлендским". Летом 1905 года общественное мнение Дании было особенно враждебно по отношению к кайзеру по двум причинам: в течение этого лета германские власти усилили карательные меры по отношению к датскому населению Шлезвига и выслали нескольких молодых людей датского происхождения; кроме того, ходили упорные слухи о попытке императора склонить Швецию и Россию присоединиться к Германии в вопросе о запрете выезда в Балтику людям призывного возраста всех государств, не соприкасающихся с этим морем. Кампания по проведению этого плана, начатая полуофициальной немецкой прессой, вызвала неудовольствие в Дании так же, как и в Англии, и даже побудила британское правительство отдать приказ одной из её эскадр пройти в Балтийское море и посетить различные шведские, датские и германские порты. Это посещение, конечно, очень не понравилось кайзеру и вызвало со стороны германской прессы далеко не лестные комментарии. Визит императора Вильгельма в Копенгаген или, вернее, в замок Бернсторф, где королевская фамилия имела резиденцию, носил частный характер и, следовательно, не вызывал необходимости для иностранного дипломатического корпуса представляться ему. Ввиду этого я был очень удивлен, когда германский министр фон Шен (впоследствии посол в Петербурге, статс-секретарь по иностранным делам и, наконец, посол в Париже во время объявления войны 1914 г.) известил меня, что император желает меня видеть. Он прибавил, что подобное приглашение не было послано ни одному из членов дипломатического корпуса и что меня просят не говорить об этом никому из моих коллег. Несмотря на свои усилия понять причину столь исключительного внимания ко мне, я не мог, конечно, воображать, что кайзер рассматривает меня как представителя своего нового и ценного союзника, которого, как он тешил себя надеждой, он приобрёл в Бьерке. Я пришёл тогда к заключению, что царь говорил с ним о моём возможном назначении в Берлин и что он полюбопытствовал узнать меня поближе. Я никогда не встречался с императором Вильгельмом, и перспектива разговора с ним, признаюсь, глубоко меня взволновала.

Аудиенция имела место ночью в германском посольстве и была обставлена большой таинственностью. Разговор коснулся телеграммы, которую он адресовал царю по своём возвращении в Германию 2 августа 1905 года и в которой он сообщал о своей остановке в Дании. Я приведу эту телеграмму без сокращений:

Засниц (остров Рюген)

Августа 2-го дня, 1905 г.,

1 час ночи.

"Е. в. императору. Мой визит прошел хорошо, и вся королевская фамилия относилась ко мне с величайшей любезностью, особенно твой дорогой старый дед. Вскоре после моего приезда я узнал из газетных сообщений, датских и иностранных, какой сильный поток вражды и негодования был вызван моим визитом, особенно в Англии. Британский посол, обедая с одним из моих приближенных, высказывался очень резко против меня, обвиняя меня в злых намерениях и интригах и заявляя, что каждый англичанин знает и убеждён в том, что я действую с намерением вызвать войну и разгромить Англию. Я принял все меры к тому, чтобы рассеять облако возбуждения, делая вид, что я совершенно не интересуюсь серьезными политическими вопросами. Таким образом, зная о громадном количестве нитей, соединяющих Копенгаген с Лондоном, и вошедшую в поговорку нескромность датского двора, я опасался, чтобы там не узнали о чём-нибудь, так как это было бы немедленно сообщено в Лондон, – совершенно нежелательная вещь, так как договор должен остаться в секрете. Во время долгого разговора с Извольским я имел возможность узнать, что теперешний министр иностранных дел гр. Раббен и значительное число влиятельных лиц или уже пришли к убеждению, что в случае войны и нападения на Балтику со стороны иностранной державы Данию ожидает ввиду её слабости и беспомощности невозможность сохранения даже тени нейтралитета против неизбежного её захвата и что Россия и Германия должны будут немедленно предпринять шаги, чтобы оградить свои интересы путем оккупации Дании в течение войны, так как это в то же самое время сохранило бы территорию и существование династии и страны. Сами датчане медленно усваивают себе эту альтернативу, и я думаю, было бы лучше не касаться этой темы с ними самими, оставляя их в неведении. Пусть эта мысль сама появится в их головах и заставит их прийти к заключению, которое совпадет с линией поведения наших стран.

Что ты скажешь по поводу программы празднеств твоих союзников в Кале? Все ветераны Крымской войны были приглашены встретиться с их "братьями по оружию", которые сражались вместе против России. Очень деликатно, не правда ли? Все показывает, что я был прав, когда предупреждал тебя два года тому назад о возможности возобновления "старой крымской комбинации". Погода прекрасна. Лучшие пожелания Алисе.

Вилли".

В этой телеграмме, как нетрудно заметить, император Вильгельм впервые сообщает план, который, очевидно, обсуждался между ним и императором Николаем в Бьерке и который касается оккупации Дании их соединенными силами в случае войны между Россией и Германией, с одной стороны, и Англией – с другой. В то же самое время кайзер приписывает мне известное утверждение относительно предполагаемых намерений министра иностранных дел и других влиятельных лиц Дании внести в предполагаемый план гарантии неприкосновенности их страны и безопасности династии. Когда эта программа была опубликована русским революционным правительством в 1917 году, это вызвало только небольшое смущение в скандинавских странах, особенно в Дании, потому что это указывало только на проект, из которого ничего ещё не было осуществлено в это время и являлось только освещением усилий русской дипломатии в моём лице приступить к его осуществлению. Это заставляет меня, однако, дать некоторое объяснение.

Мой разговор с германским императором продолжался не более часа, в течение которого известные слова, которые он стремился приписать мне, показались мне настолько многозначительными, что я поспешил сообщить их в частном письме графу Ламздорфу. К сожалению, я не сохранил копии этого письма, но, тем не менее, я отчётливо помню этот разговор. Например, я ясно вспоминаю, как я был удивлен, когда кайзер, сказав несколько слов по поводу его беседы с императором Николаем в Бьерке, но, конечно, не сообщая её полного содержания, перешёл к вопросу об общем политическом положении и принялся объяснять с большим красноречием необходимость упрочения мира в Европе совершенно новыми методами, выражая уверенность, что эта цель могла бы быть достигнута посредством союза трёх великих континентальных держав: России, Германии и Франции, направленного исключительно против Англии. Считая в то время, что он высказывает один из своих парадоксов или одну из политических утопий, я ответил, что такой план был бы, несомненно, великолепен, если бы кто-нибудь смог провести его в жизнь, но что такая группировка названных держав указывает на его полную невозможность по той простой причине, что Франция при настоящем положении вещей никогда не согласится присоединиться к нему. Мой ответ показался неприятным императору, который настаивал на объяснении ему соображений, на основании которых я высказывал своё мнение. Мне неизбежно пришлось благодаря этому объяснить ему в весьма сдержанных выражениях, что Франция была отделена от Германии глубокой пропастью, созданной благодаря потере ею Эльзас-Лотарингии, и что до тех пор, пока эта пропасть не будет уничтожена, французский народ никогда не сможет стать другом Германии.

При этих словах раздражение императора вылилось в плохо скрываемый гнев, и повышенным тоном он сделал мне следующее удивительное заявление:

"Эльзас-Лотарингский вопрос, – вскричал он, – я рассматриваю не только как несуществующий в настоящее время, но даже устраненный навсегда самим же французским народом. Я бросил перчатку Франции по поводу марокканского дела, и она не осмелилась её принять. Таким образом, уклоняясь от поединка с Германией, Франция отказалась от всяких требований, которые она могла бы иметь в отношении потерянных ею провинций".

Я думал в первое время, что этот гнев был простой игрой, которая была столь свойственна кайзеру, но я скоро увидел, что это было глубокое убеждение его, так как он несколько раз в течение нашего разговора возвращался к странной идее о том, что с момента, когда Франция уклонилась перед германской настойчивостью во время марокканского спора, она больше не имеет никакого права настаивать на своих требованиях, точно так же как отказываться от дружбы с Германией. Так как я продолжал настаивать и выражать сомнения в наличии существенного изменения в психологии французского народа, император ещё более удивил меня заявлением, что если после всего Франция будет упорствовать в её отказе присоединиться к проектируемому союзу, придётся склонить её к этому силой.

Эта часть разговора произвела на меня настолько сильное впечатление и столь привлекла моё внимание, что моё воспоминание о других предметах, поставленных на обсуждение императором, несколько менее отчётливо, но я совершенно уверен, что слова, которые он приписывал мне относительно предполагаемого намерения Дании заручиться гарантией против возможного нападения со стороны Англии посредством русско-германской оккупации, были, мягко говоря, изложены неправильно. Я знал, как знал всякий, что датчане живут в постоянном страхе перед иностранным вторжением, но никто в Дании не думает о каком-нибудь другом завоевателе, кроме Германии; правительство отдает себе совершенно ясный отчёт в военной слабости Дании и в невозможности сопротивления нападению в течение долгого времени, но его традиционная политика делает совершенно невозможным обращаться за помощью к державам, величайшие ошибки которых в прошлом ставят Данию под угрозу покорения её Германией. Больше того, известен факт, что в Дании существует партия (радикалов и социалистов), которая протестует против всякого увеличения военных расходов и проповедует отказ от сопротивления нападению, откуда бы оно ни исходило. Весьма возможно, что на вопрос императора Вильгельма относительно общественного мнения Дании я мог отметить этот факт, но было бы абсурдным приписывать подобные мысли датскому министру иностранных дел, когда я знал, что главной линией поведения графа Раббена являлось установление добрых отношений с Германией, чтобы улучшить положение датского населения в Шлезвиге. Кроме того, как бы я мог говорить о нападении со стороны Англии и о русско-германской оккупации Дании, когда я находился в полном неведении относительно переговоров, которые имели место в Бьерке? Эта возможность, по моему мнению, представляется совершенно невероятной. Имеется ещё и другая причина, почему я, дипломат, аккредитованный в Копенгагене, не мог бы так легко трактовать вопрос о нейтралитете Дании или сочувственно отзываться о возможном его нарушении извне. Следует вспомнить, что я испрашивал в течение русско-японской войны разрешение для прохода флота адмирала Рожественского через Большой Бельт, который контролировался Данией. Япония употребляла все усилия, чтобы склонить датское правительство не предоставлять права прохода русскому флоту или, по крайней мере не давать помощи местных лоцманов, но, основывая мою просьбу на прецеденте, установленном во время крымской войны в пользу союзных флотов Франции и Англии, я добился желаемого разрешения, и, что ещё более важно, этим фактом удалось установить общий принцип международного права относительно свободного плавания в нейтральных проливах во время войны. Таким образом, было нелогично и неестественно с моей стороны обсуждать с императором Вильгельмом возможность нарушения этого принципа. Позже, будучи министром иностранных дел, я был сторонником установления status quo в Балтике, что означало среди других вопросов не нарушимость границ Дании и уважение её прав как нейтральной державы.