Лев Ильич глянул на брата и приказал Дуганову:

– А ну-ка, напиши что-нибудь. Любое слово. Хотя бы – «мама».

Дуганов попытался. Огромная каракуля вместо буквы «м» расползлась по всему листу. А Лев Ильич, внимательно наблюдая, как щурится Дуганов, вдруг схватил валяющуюся на земле металлическую табличку, невесть как попавшую сюда, на которой крупными буквами значилось: «НЕ ВЛЕЗАЙ – УБЬЕТ!»

– Что написано? – спросил он.

– Без очков я...

– Надень! – приказал Лев Ильич.

Дуганов трясущейся рукой полез в карман, вынул очки, нацепил их.

– Далеко показываете... – почти прошептал он.

– На! Ближе? Еще ближе? – подсовывал табличку Лев Ильич, а потом швырнул ее на землю и сказал, обратившись к народу:

– Всем понятно? Дуганов у нас и писать уже не может, и видит хуже крота! Никто у него никаких мемуаров не крал! Потому что их у него никогда не было! Так, Дуганов?

Дуганов не ответил.

Он уронил голову и заплакал.

Анисовцы же смеялись так, что услышали в Ивановке и в Дубках. И в дальней пустоши «Красный студент» услышали бы, если б там кто жил. А вороны, сидевшие на старых ветлах у Кукушкина омута, тучей сорвались и долго летали, растревоженные. Анисовцы смеялись над Дугановым, над собой, над своими страхами и своею глупостью.

Только Вадик не смеялся: ему было досадно, что не дали продемонстрировать логику и быстроту блестящего расследования. Тут он увидел наконец Нину, подошел к ней и сказал:

– Знаешь, как я догадался?

– Дурак, – сказал Нина, отвернулась и ушла. И в Анисовке началось веселье.

В Анисовке началось такое веселье, какого она не помнила за всю свою историю. Будто не две-три недели люди жили в ограничении, а половину жизни – и вот дорвались. Пили что придется, с кем придется, где придется, открыто лапали чужих жен и мужей, матюгались так, что звон стоял в ушах, дрались, мирились, обнимались, опять дрались. Бабушка Квашина – и та, пьяненькая, лежала у крыльца своего дома, не имея сил преодолеть две ступеньки, но не грустила, а пела во весь голос похабные частушки, сама же над ними и смеясь.

Казалось, все, от мала до велика, участвуют во всеобщем веселье. Дуганова простили, и он, не просыхающий, даже пользуется успехом, ходя из дома в дом и рассказывая, как ему пришла в голову интересная идея...

Но нет, не все участвовали. Не участвовал Вадик. Он сидел в своем медпункте неделю безвылазно. Сначала на это не обратили внимания.

А потом прошел слух: Вадик мемуары пишет.

Анисовка замерла.